Зимний кот

      Шагая по протоптанной дорожке в парке, Тодороки Шото немного волнуется. Небо затянуто тучами, серое полотно над головой давит и навевает типично осеннюю тоску. Раньше Тодороки подобной хандре даже поддавался, наверное, потому что из всех времен года осень ему наиболее близка. Он с ней всегда как-то удачно гармонировал, словно был на одной волне со всем этим унылым, но по-своему чарующим периодом. Но только не сегодня. Сегодня у Тодороки особенный день. Сегодня обычная прогулка по парку проходит в непривычной компании. Сегодня рядом с ним по жухлой траве, сутулясь и пряча руки в карманах, идет никто иной, как Бакуго Кацуки.       Как так получилось, что на втором курсе академии Тодороки вдруг влюбился, не понимает толком даже он сам. Просто Бакуго слишком много маячил перед глазами. Шумный, громкий, вечно недовольный. Тодороки искренне не мог понять, чем это он ему так не угодил. Ведь если со всеми остальными Бакуго научился уживаться и даже нашел с некоторыми общий язык, то на Тодороки он орал с завидной регулярностью просто потому, что он, «половинчатый», такой вот есть. По крайней мере так казалось самому Тодороки.       Пока в один прекрасный день после очередного приступа ярости Бакуго, к Тодороки не подошел Мидория и не озвучил самую странную вещь, которую ему когда-либо доводилось слышать: «Тодороки-кун, скажи, пожалуйста, как ты относишься к Каччану?»       К чему этот вопрос, и почему он должен как-то к Бакуго относиться, Тодороки тогда не понял. А Мидория поспешил закрыть тему и ни на какие его вопросы не отвечал, ссылаясь на желание дожить до выпуска из академии. Больше о Бакуго Мидория не спрашивал, но чувство недосказанности закралось куда-то в подкорку, и теперь при каждом удобном случае Тодороки стал задаваться этим вопросом. И совершенно закономерно, что вскоре в его голове назрела любопытная мысль: а как к нему относится Бакуго? Тодороки стал замечать, как тот порой бросал странные взгляды, злился непонятно из-за чего и без конца огрызался на ровном месте. В конце концов ему это надоело. И Тодороки не придумал ничего лучше, чем спросить об этом напрямую. Самого Бакуго.       Диалог вышел, по меньшей мере, странным. Наверное, Тодороки стоило зайти как-нибудь издалека. Начать разговор с погоды или домашнего задания, так он подумал уже после. Самые умные мысли всегда осеняют разум задним числом. А Бакуго потом всячески избегал его две недели. Целых две недели и три дня, если быть точнее, потому что Тодороки действительно считал. Это были самые спокойные, тихие и мирные две недели и три дня с тех пор, как он поступил в Юэй. Самые долгие, тоскливые и мучительные две недели и три дня в его жизни.       А ещё оказалось, что Бакуго умеет краснеть. Кончиками ушей и бледно-алыми скулами. Недовольно кривя лицо и сердито надувая губы, вероятно, мысленно желая Тодороки смерти, пока тот наглым образом пялился на него все эти две недели. Две недели пялился, словно маньяк, выжидающий удобного момента, и три дня не обращал совершенно никакого внимания. Прямо так, как посоветовала Ашидо. Почему это должно было сработать, Тодороки не знал, но через три дня Бакуго вломился к нему в комнату сам, и заткнуть его удалось только весьма настойчивым поцелуем. Удивительно, но Бакуго был не против. Он, конечно, потом всё равно ему за это врезал. Но это было совсем не больно и выглядело как-то даже мило. Бакуго Кацуки на самом деле очень милый.       Тодороки знает это лучше всех.       Ветер подхватывает листья всех оттенков красного, кружит немного их в воздухе и уносит прочь. Бакуго идет рядом, поправляет шарф, который Тодороки лично повязал ему на шею, потому что Бакуго свой забыл, а потом не пройдя и полпути, замерз и начал бурчать. — И какого черта ты притащил меня сюда? — ворчит Бакуго и в очередной раз ежится от холода. — У нас ведь годовщина, — улыбается Тодороки. — Стоит провести этот день вместе. — Во-первых, никакая это не годовщина. Во-вторых, «вместе» не значит окоченеть до смерти! Мы могли просто остаться дома и что-нибудь поделать. — Зато твоя мама была очень рада, — заметил Тодороки. — Да причем здесь эта старуха? — А мне она нравится. Она забавная. И добрая. — Она всем нравится, — закатил глаза Бакуго. — Но она сущий дьявол! — Это у вас семейное. — Ха. Ха, — скептично отозвался Бакуго. — Очень смешно, двумордый. Только не говори, что ты потащил меня в парк, чтобы поговорить о моей матери. — Нет, конечно, — он хитро улыбнулся одними губами. — Ну, если ты так хочешь, можем пойти обратно.       Это откровенно грязный прием, но Тодороки почти не стыдно. Манипулировать собственным парнем он не любит, но иногда этот самый парень просто невыносим. Ладно, гораздо чаще, чем иногда.       Бакуго ожидаемо насупился, сверкнул яростным взглядом, и наверняка уже представил, как закапывает где-нибудь здесь под деревом бездыханное тело сына Старателя. — Ну уж нет! Давай уже покончим с этим поскорее, а иначе я за себя не ручаюсь!       Срабатывает безотказно. Всегда. Бакуго ускоряет шаг, и за ним приходится почти бежать. В этой части парка на удивление многолюдно. Выходной всё-таки. Дойдя до небольшого пруда, Тодороки замирает и бросает вдогонку: — Постой! — и замечает, как на водную гладь осторожно ложатся хлопья снега. — Снег пошел… — А? — растерянно отзывается Бакуго, словно о чем-то задумавшись. — И холоднее становится. — И правда, — произносит он медленно, выставив ладонь и наблюдая, как таят на ней белоснежные снежинки. — Ненавижу зиму.       Когда-нибудь Тодороки составит рейтинг наиболее часто используемых Бакуго слов, и он уверен, что на втором месте, не считая всевозможных ругательств, непременно будет «ненавижу». В груди немного щемит и сладко ноет, пока он любуется тем, как Бакуго ловит руками снежинки, затем задирает голову и вглядывается в серое небо. Снег застревает у него в волосах, шея беззащитно оголяется, и Тодороки невольно думает, что теперь-то ему, должно быть, действительно холодно. Но Бакуго, как ни странно, молчит, прикрывает глаза и высовывает язык, словно ему лет пять.       Нащупав в кармане телефон, Тодороки включает камеру, чтобы запечатлеть эту картину, но Бакуго успевает закрыть рот и снова поежиться. Черт. — Если холодно, возьми меня за руку, — не собирается сдаваться Тодороки и делает снимок удивленного и слегка растерянного Бакуго. — Ты что делаешь?! — Хочу выложить это, — просто констатирует он и не может скрыть довольной улыбки. — Дай удалю! — орет Бакуго, порываясь отобрать телефон. — Какой фильтр выбрать? — игнорирует его Тодороки, загружая фото в инстаграм. Он перехватывает чужую ладонь и слегка повышает температуру причудой. — Придурок, — успокаивается Бакуго, кутая окоченевшие пальцы в теплую руку. — Я всё равно заставлю тебя удалить это дерьмо! Покажи! — Потом увидишь, — прячет телефон в карман и обнимает свободной рукой, прижимая ближе. — Так теплее? — Тебе повезло, что убивать тебя прямо сейчас не в моих интересах, — шепчет Бакуго и утыкается носом в теплую щеку. — Кацуки, — начинает издалека Тодороки, — у нас сегодня годовщина и я… — Сколько раз повторять, тупая твоя башка? Три недели это не годовщина! Нахрена ты вообще заморачиваешься подобной херней? Мерзкие розовые сопли. — Ты отшил меня четыре раза… — А теперь жалею, что не послал в пятый, — закатывает глаза Бакуго и кладет голову на чужое плечо.       Тодороки делает глубокий вдох и утыкается в светлую макушку подбородком, вспоминая, сколько раз он пытался заговорить с Бакуго после их первого поцелуя. Сначала Бакуго просто злился, молча. Потом игнорировал его существование так, что Тодороки порой казалось, что он невидимка или привидение. Но когда Бакуго вдруг успокоился и стал даже здороваться по утрам, как ни в чем не бывало, тогда-то Тодороки испугался всерьез. Особенно учитывая тот факт, что он не здоровался с ним никогда прежде с самого их знакомства. И пока Бакуго методично посылал его раз за разом, спокойно и совершенно серьезно, Тодороки медленно сходил с ума, вынашивая план взятия этой крепости штурмом.       Однако, этого не потребовалось. Три недели назад в чудесное воскресное утро, Бакуго постучался к нему в комнату и предложил завтрак.       Завтрак постепенно перешел в просмотр какого-то фильма в общей гостиной, из которого Тодороки запомнил только вкус его губ и неловко улыбающееся пунцовое лицо Мидории, заставшего их за поцелуями.       Поляна у пруда постепенно покрывается белоснежным налетом, вдалеке слышны чьи-то разговоры, а Тодороки крепче сжимает чужие прохладные пальцы. Годовщина или нет, для него этот день особенный. Для него теперь каждый день, проведенный с Бакуго, особенный. — Я люблю тебя, Кацуки.       Бакуго отстраняется и устремляет на него ошарашенный взгляд, мгновенно заливаясь краской. А затем, словно опомнившись, хмурится и выдает: — Блять, ну какого хрена, а? — Прости, как-то само вырвалось, — пожимает плечами с видом «я тут не причем», отворачивается и уходит прочь. — Пойдем отсюда, а то правда замерзнем. — Сдохни, — бросает ему в спину Бакуго, но больше ничего не говорит, лишь ступает рядом, чуть позади.       Это слово вне всякого сомнения возглавит словарный рейтинг Бакуго Кацуки. — Ах ты ж, сволочь!       Кажется, он зашел в инстаграм. Хорошо, что Тодороки быстро бегает.