Хоть горшком назови

Мужик был ниже Славы на целую голову. У мужика были забитые плотно-плотно пальцы, невъебические пьяные ресницы, размазанные пьяные зрачки, и когда он сказал Славе: — И почему такая красивая девочка сидит совсем одна? — Слава даже обернулся, чтобы проверить свои смутные подозрения, но в подвальной пивнухе за Славиной «Пятерочкой» не наблюдалось не только никого красивого, но и девочек не наблюдалось тоже. Совсем. И «Пятерочка» не сказать чтобы вся одному Славе приходилось, у Славы в «Пятерочке» был стол в пластмассовом вертикальном гробу, стул и уебанская кепка с надписью «Охрана», и ещё сборник сканвордов «Я умник», а ещё у Славы красный айтишный диплом в наличии имелся — да наследственно-генетическая предрасположенность к русской тоске, грустному бытовому пьянству и нелепо-смешным попыткам убить себя. Поэтому Слава, конечно, в пятницу вечером пил в подвальной пивнухе — но пил умеренно и закусывал «почти не просроченными» сырками, которые ему запихнули с собой девочки. Славу в местной «Пятерочке» все любили: девочки из зала — за то, что Слава длинный, и руки у него доставали до самых высоких полок легко-легко, кассирши любили Славу за то, что он советовался с ними по поводу особенно сложных слов в сканворде «Я умник», а заныривающие в магазин подростки любили Славу, потому что он довольно похуистично смотрел на все попытки спиздить че-то не дороже жвачки, и никогда не вызывал прям ментов, и не бил особо — так, подзатыльник, и то, если поймает. А ловить Слава никого особо не подрывался, ну щас, разбежались, да за его зарплату он дай боже чтобы сканворд за собой в ящик стола убирал, да. — Я бы исправился, — сказал Славе (точно Славе, совсем-совсем Славе) завалившийся в пивнуху левый мужик, — «очень красивая девочка» сидит в полном одиночестве и… Слава фыркнул. Слава заправился пивом, но не на полную, а так — чтобы в голове слегка шумело. У Славы ещё два сырка в запасе, вся жизнь в пластмассовом вертикальном гробу впереди, в пивнухе было пусто, сыро пахло пролитой алкашкой и едва уловимо — нежной гнилью, пушистой зелёненькой плесенью, а Федя, который пару минут назад поставил перед Славой третью открытую бутылку, Федя меланхолично втыкал в телефон на другом конце стойки, а пьяный мужик сел рядом со Славой и случайно задел его коленом в черных джинсах, а больше ничем не задел. Мужик был не просто пьяный — он в говно, очевидно был (очевидно, раз на Славу — на длинного неуклюжего Славу, с лохматой челкой, сутулыми плечами и хуем, блядь — он говорил настойчиво и внимательно «девочка»). И подкаты у него стандартное бухое говно были — про «угостить», про «скучаешь», про… У мужика была бритая блестящая башка, большой подвижный рот на смертельно серьезном и пьяном ебале, забитые плотно-плотно пальцы и по предплечьям под рукава куртки ползли-прятались ещё татухи, нет, Слава не залипал. Ну, может чуть-чуть. Слава не любил, когда больно, а столько бить — это больно, наверное, а ещё забавно, что мужик периодически дёргался Славу потрогать, но обрывал себя в самом начале движения, смешно дергал коленом в унисон с выебистой бровью, и хлопал по тёмному дешевому пластику стула забитыми пальцами, и наклонялся к Славе весь-весь-весь — бритый, глазастый и большеротый, а ещё очень-очень бухой. И говорливый. — А поехали! — оборвал его Слава с какой-то неуместной веселой тоской внутри. Мужик ниже его на голову был, а ещё довольно дрыщавый, а ещё Славе эти три бутылки как комарик укусил, а ещё никто никогда не называл Славу девочкой — ни красивой, ни очень красивой, и пусть мужик допился до галюнов, все равно это звучит… ну, не про девочку, а про то, что как будто Слава красивый… Вот знаешь, что пиздеж, а все равно приятно. Слава бы этого мужика с одной руки переебал легко, и поэтому Слава спрыгнул на пол подвальной пивнухи и сказал: — Красивая девочка изволит красиво доехать до ваших апартаментов, — и Слава не знал, в принципе, зачем… зачем не стукнул этого утырка загруженного по ебалу, зачем не ушел домой — раньше дома его ждали кот и хозяйка кота Саша, и сосед Ванечка, а теперь остался один Ванечка, и тот, пидор, сычевал над компом, наверное, а в заказанной Славой машине («бля, ты адрес-то помнишь? Заебись…») мужика не развезло сильнее, против закономерного ожидания (куда сильнее-то). Вместо этого мужик сказал Славе — почему-то до пизды интимным вкрадчивым шепотом — что его зовут Мирон. Слава не успел спросить, почему у Мирона такой большой нос и коррелирует ли он с размером хуя, потому что Мирон положил руку ему на колено. Очень уебанскую горячую ладонь, и тыкнулся горячим и фигуристым носом Славе куда-то в плечо, и ему очень похуй было на водилу и на то, что Слава совсем не похож на красивую девочку. Вот совсем. У Мирона очень получилось облапать почти всего-всего Славу уже (ещё) за входной дверью, в уютной коридорной темноте — с головы (он привстал на носочки, и весь тянулся-лез горячими пальцами в волосы) до вытертых джинсовых коленей (он раздвинул Славины колени своим — твёрдым, тёплым, прижался-притерся увесисто, плотно). У Мирона вместо лампочки — в комнате отдернутые шторы и рекламная растяжка за старой и деревянной оконной рамой, света от неё хватило, чтобы не промахнуться мимо кровати, ну, Слава не промахнулся с кроватью, а Мирон с тем, чтобы нащупать на кровати не девочку. Он приятно дышал Славе в подбородок вкусной (дорогой, не чета Фединому пиву с гаммой аромата ослиной мочи) алкашечкой, а его настойчивые пальцы очень точно приземлились на Славин хуй. Через джинсы, но все же. (Все же Слава не мог отрицать, что у него стояло — бля, у него стояло на бритого малорослика в татухах, к тому же с явным дефектом зрительного восприятия, Слава чувствовал себя героем передачи «меня предало мое тело», или что-то похожее). Мирон красиво держал Славу («красивую девочку, волшебную») за хуй, и Славе, конечно, было интересно, куда их приведёт это открытие. Слава был готов к чужому смеху (почему-то ему казалось, что мужик по имени Мирон должен пиздато смеяться — у него в уголках пьяных лупастых глаз пряталось много-много морщинок, и глубокие носогубные складки, и ресницы эти, и большой лягушачий рот). Готов был к невнятной хуйне, к тому, что Мирон начнёт блевать, материться, извиняться, да похуй, в принципе — он даже к драке готовился, хуле, хоть и не особо… Слава ждал и секунду, и другую, и пять, но ничего не случилось. Мирон обмяк на нем горячим и увесистым самым образом — и вкусно начал присвистывать своим заебатым носом прямо Славе в кадык. Он, бля, спал. Серьёзно, Мирон отрубился наполовину на Славе — ебалом с пушистыми ресницами, морщинками, трескаемыми большими губами, забитыми пальцами и предплечьями, мирными лопатками под футболкой вверх-вниз, наполовину на самом интересном, в смысле он все ещё держал Славу за хуй, очень, блядь, приятно. Слава попробовал засмеяться — ну, заржать в голос, разбудить этого соблазнителя ебучего, ну, машинку бы вызвать, домой приехать, не дрочить, а так… само пройдёт, дома срач, и Ванечка уткнулся в монитор, и за плинтусом на кухне есть заначечка. Но у Славы не получилось. Мирон громко и совершенно беззащитно как-то вздохнул — дыхание Мирона осело на коже бесконечно знакомым каким-то, и нужным, и забытым давно чувством, и Слава не особо хотел думать-вспоминать, но. Слава остался. Не, он выполз из-под чужого расслабленного тела, задернул неуютные плотные шторы — серые и стремные, до самого пола. Стянул джинсы с себя, а с Мирона решил, что ну его нахуй, трогать ещё, возиться… У Мирона были некрасивые лысенькие колени, и Слава укрыл его краем одеяла, чтобы не смотреть дальше, а себя Слава укрыл курткой, чтобы не… Чтобы не. Завтра была суббота, а в субботу в Славиной «Пятёрочке» была не Славина смена. В субботу Слава проснулся внезапно — рывком, смутным разочарованием, ну вот пятница же прошла, и пивнуха, и де... Слава проснулся в чужой комнате, чужой кровати, под чужим — коротким, ноги замёрзли и торчат — одеялом. Один. Он понятия не имел, где в данной локации располагается толчок, в смысле весь сантехнический блок, в смысле Слава закричал: — Замуровали, демоны! — просто потому, что Слава еблан, но Мирон месседж очень даже понял. — Прямо и направо, — не закричал Мирон откуда-то из-за стены, не закричал, но Слава его хорошо услышал. Чётко и ясно. Кухню Слава нашёл сам. Даша, бля, путешественник. Мирон вчера показательно игнорировал то, что Славу зовут Слава, а сегодня он светил помятой бледной рожей, и глаза у него как будто сделались вылупистее, больше, а ещё он спросил подчёркнуто светски: — Я тебе ничего не… ничего хуевого не сделал? — и у Славы получилось только заржать. Теперь — получилось. Славе хотелось вот сообщить этому припезднутому — повторить, рассказать, пояснить — про одной левой. Про то, что Слава на голову выше, сильнее, и вообще, но Мирон вот как будто уже понял. Не то чтобы съежился, зассал особо заметно, просто кружку на стол поставил и сгруппировался. Вот видно по нему сделалось, что в курсе человек — с какой стороны прилетают пиздюли. Не зассал, а справедливо заопасался, и приготовился, и бритая тяжелая башка у него так неуютно сидела на шее и сутуловатых плечах, что Слава поднял ладони и сказал: — Да я не в обиде, мэн, подумаешь — недоеб, вот бабы во всех и мерещатся, бывает. Слава ещё про стремный вкус пошутить хотел, и про телок-лесбух, но Мирон дернул остро-помятым еблетом и сделал к Славе длинный (для небольшой совсем кухни два на полтора) шаг: — Я был в говно, — сказал Мирон, — а не слепой. — Ты охуенная девочка, Слава, — сказал Мирон, — очень красивая. Слава открыл и закрыл рот. Бить Мирона по инопланетном лицу с вылупистыми светлыми глазами совсем не хотелось. Хотя казалось бы. — Очень, — повторил Мирон с ебанутой уверенностью в голосе, и пододвинул Славе пустую кружку, на плите весело шумел старый чайник — не электрический, а со свистком, ебать аутентично, у Мирона на кухне были две крашенные в темную берлинскую лазурь табуретки (про «берлинскую лазурь» в четверг попался сложный вопрос в сканворде, не помогла даже теть Ира с первой кассы, гуглить пришлось), чайник со свистком, ресницы, на жестяном листе подоконника за окном сидел тощий и сонный голубь, он не испугался Славиного носа, почти прижатого к стеклу, район у Мирона не выебисто-старый, а старый-старый был, ну, просто, — вдали от туристических троп и деловых обиталищ деловых людей, Славе понравилось. Очень. — Подкаты у тебя хуевые, кстати, — сказал Слава, чтобы не говорить про голубя и про то, что у Мирона не было на столе сахарницы (ну и как вот жить, без сахарницы, да?), — никакая девочка на них не поведётся. Мирон не обиделся, а привычно-незло шуганул голубя с окна (Славе показалось, что Мирон назвал голубя «Максим», но это совсем как-то, угу, Максим, бля), а ещё Мирон смущенно почесал бритый затылок и сказал, что сахара нет, совсем, и ещё он демонстративно откашлялся и с места в карьер ебнул в Славу стихами («раз мои подкаты такая хуйня, давай по классике зайдём — с лирики»). — «Я люблю, я люблю, мое чудо, — у Мирона были очень подозрительные представления о лирике — ни Есенин там, ни Бродский, а кто-то, кого Слава не встречал ещё в сканвордах, — я люблю тебя вечно и всюду, — у Мирона успокоились забитые пальцы, и ресницы легли ровной пушистой тенью, — и на крыше, где детство мне снится, — у Мирона получалось пиздато, Слава аж про сахар забыл, — и когда ты поднимешь ресницы, — у Мирона была еле заметная трещинка на нижней губе, — а за ними, в серебряной стуже, — у Мирона не хватало дыхалочки и на подоконнике валялась полупустая сигаретная пачка, — старой Венгрии звезды пастушьи…» — Карлица, — сказал Слава и поморщился от слишком горячего и несладкого мразотно-растворимого кофе, даже у них в «Пятерочке» такой зашквар не продавали, а этот Мирон его пил, и без сахара, и со стихами непонятными — про серебряную, блядь, стужу, и вообще. — Цапля, — кинул в него Мирон ответочкой, и Мирон сделал своей бритой и большой башкой смешное и птичье чуть-чуть — с подначкой необидной, незлой, а так — весело и хорошо как будто. Как будто он хотел Славу потрогать горячими забитыми пальцами за плечо или за колено, совсем как вчера, но не потрогал. Мирон показал ему, где ближайшая остановка — наклонился над Славиным телефоном своим заебатым носом и от затылка у него пахло горькой травой, которая не росла, почему-то, здесь, а вот у Славы дома, не здесь «дома» (стоило из одной панельки переезжать в другую — на противоположный край российской вытянутой карты), а дома-дома она цвела каждый август, а Слава валялся на берегу Амура и совсем не думал про карьеру в пластмассовом вертикальном гробу. На улице Слава оглянулся и попытался найти окно со старой деревянной рамой и погнутым листом жести, засиженном голубями. Сначала у него получилось, но потом оказалось, что таких вот окон по всему фасаду было каждое примерно третье, и Слава отвернулся и ушёл. От бабушки ушёл, и от дедушки тоже, ну, от медведя там, волка — а от мысли не ушёл. Думать про такое — странное, стремное, волосы бы подлиннее, шлюховатые красные ногти, как у Наташи с отдела молочки, и не волосы, а парик — с блондинистой соломой по плечам, и юбку — обязательно короткую, джинсовую, и на крыше, где детство мне… Блядь. Слава не хотел думать, но оно само думалось. Чесалось неприятно, не столько реальным зашкваром («Я пальчиком», — сказала Саша и улыбнулась так, что Слава улыбнулся тоже, пальчиком так па… Кончать было охуенно, правда), сколько неотступным привязчивым «красивая, красивая, кра…». Слава смотрел на себя в зеркало, так-то. На регулярной основе — щетина у него вылезала редкая, жидкая и уебанская, бриться приходилось каждый день, угу. Слава на себя смотрел и особо иллюзий никаких не испытывал — припухлые веки, круглый подбородок, мышиного невнятного цвета лохмы… А вот девочка бы че — была бы помада. Красная, темная-темная, на вкус жирновато-липкая, а ещё горячие пальцы — охуенно, везде-везде, а ещё Слава прожил неделю очень долго — как месяц прошёл, бля, камеры ещё вырубались раза три, и все в его смену, и Слава матерился и ходил смотреть, и гонял техника в пизду, в смысле к истокам разводки, «в смысле «охранник», я человек, приправленный высшим образованием!». В пятницу Федя встретил Славу обыкновенной бутылочкой тёмного, но Слава тяжело уронил на стойку локти и голову, и Федя все понял. Программа «покрепче» выдавалась им с той же похуистичной незаботливой легкостью, и примерно на середине у Славы созрел гениальный план. Слава помнил улицу, и номер дома помнил, и подъезд тоже, а вот с этажом и дальше начинались проблемки, но ещё Слава был пьян, «его и гром не берет; не утонет утка — её вертел ждет», а Мирон Славу не ждал — он свесил бритую башку с верхнего пролёта и сказал: — Хватит к Вите долбиться, он глухой и ветеран половины последних не очень победительных войн. — Поднимайся, Слава, — сказал Мирон, и Слава сначала очень глупо обрадовался, потому что Мирон запомнил, оказывается, а потом подумал и расстроился. — Я сегодня Соня, — Слава все-таки поднялся, но скрепя сердце. Он трезвел — неотвратимо, чудесным каким-то образом, минуя печень и кишки, трезветь Слава не планировал, но Мирон все равно проводил его до знакомого-знакомого крана (смесителя, бля) в ванной, из которого Слава утолил жажду, а потом Слава умывался — зачем-то, умывался долго и тщательно, а потом Мирон его поцеловал. Ну, вообще Мирон взял его за мокрое холодное лицо плотно забитыми твёрдыми пальцами сначала, и Слава не дернулся, а глуповато закрыл глаза, а потом Мирон задел губами его губы — и это было не «поцеловал», а так — обещать не значит жениться, и Слава сказал: — Очень большое неуважение к даме, Мирон, — и только тогда Мирон исправился. Мирон толкнул его очень осторожно — жопой на неудобный и мокрый край ванны, и держал Славу за мокрое и холодное лицо, и Слава боялся ебнуться трезвеющей башкой об кафель, конечно, но больше этого он ссал, что Мирон прекратит. Вот так губами прекратит, и жаднючим большим ртом, и близко-близко его лупастые зрачки и колко-пушистые ресницы, и вообще он весь близко и низко, карлица, полурослик, хоббит… — Сонечка, — прошептал Мирон в темноте, — Сонечка такая красивая девочка… — Сонечка — очень, — серьезно кивнул ему Слава, и хорошо, что в темноте. В темноте Сонечка не стеснялась подтягивать к себе коленки (Мирон трогал их языком, пальцами, гладил плотно-больно, с нажимом), раскрываясь, подставляясь — не стыдному и доебистому всякому подставляясь, а чужим (очень нужным) пальцам, губам, словам (Мирон говорил: «какая ты», и было слышно в его шумном дыхании, что «какая» — это «хорошая». Красивая, волшебная, заебись самая, да). В темноте у Сонечки хлюпало между ног — от смазки и от того, что Мирон умел не только пиздеть языком, но и лизать охуенно и плотно: по кругу, горячо, колко, в темноте было правильно. Мирон умудрился даже гондон раскатать в темноте нормально, и Сонечка обняла его коленями за тёплые мокрые рёбра, и было не больно, но Мирон все равно спросил: — Едем дальше? — «Он сказал: «Поехали!», он махнул рукой», — ответила в темноте Сонечка, ну, чтобы не заорать: «Двигайся, блядь!», и Мирон двинулся, доставая хуем не прям до Сонечкиного сердца, конечно, но задевая что-то подозрительно близкое, и Сонечке пришлось прикусить чужое соленое запястье — не сильно, но пришлось, чтобы не заорать про «двигайся помедленнее, космонавт херов». А потом в темноте Мирон нашёл доставучими сухими губами её — закусанно-мокрые, и большим лягушачьим ртом прикрыл все Сонечкины попытки в мироновредительство, а хуем он больше не задевал предположительно Сонечкино сердце, а ебал в правильном очень направлении. В темноте Сонечка лежала мокрая, а потом Мирон вернулся и оставил где-то за собой свет, свет из дверного проема магически переливался в подсыхающей на Славином животе сперме, и Слава сказал: — Ну вот, блядь, весь… — То, что я в койке (в темноте) вот так, — сказал Слава ещё (Мирон забрал у него свою футболку, «все равно стирать, хуле»), — это не… — Хочешь чай? — спросил у него Мирон, и он был голый, дрыщавый, с некрасивыми коленями и полурослик. — Правда я опять проебался, чай без сахара, я… — Я не люблю чай без сахара, — Слава нашёл на полу свои трусы, но влезать в них не торопился, почему-то, — а тебя тоже нет, вот почему я Сонечка, а ты… Чай без сахара они пили на табуретках, крашенных в «берлинскую лазурь», Слава в трусах и футболке, а Мирон в серых спортивках, и у него правый сосок был чуть-чуть темнее левого, и он сказал: — Почему только ты, Слав? Вот у меня внутри тоже есть девочка, — сказал бритый мужик по имени Мирон, — Ляля. Сокращённо от «Евлалия». И Слава не подавился чаем без сахара и смехом, у него получилось все-таки, а Мирон закончил серьёзно — про «Евлалию», блядь, и откуда взял, ни в одном сканворде Славе не попадалось, а на девочку Мирон похож не был, но и Слава (в зеркале, в пластмассовом вертикальном гробу, в кепке с надписью «охрана» — ведь тоже?). — Только она злая, — сказал Мирон, — злая и не очень красивая. Не то, что Сонечка. — Вот у меня жена была, — сказал Мирон и почесал правый сосок, который у него был темнее левого, — а у неё был мальчик Дима, знаешь… — У индейцев, — сказал Мирон вдохновлённо как-то, — в Северной Америке, есть люди с двумя душами, ну, и не только там, это древняя тема, с инверсией пола, и… Исторический экскурс не то чтобы Славу в чем убедил — Слава на своей табуретке засыпал очень, и про французское слово на б, бер… бердаш какой-то Слава понял мало, и про колонизаторскую экспансию, и про то, что у Мирона кандидатская, а у Славы тоже не хуй с тычка, а диплом красный, нехуйственно, эй, свалить из «Пятерочки» разве, а убедило Славу вот что. В хорошем и приятном всяком — Мирон не смеялся. Ну, подъебывал-подхватывал, отскакивал репликой, зубами, словами и матом, но не смеялся над Сонечкой. Совсем. Над пластмассовым гробом, над сканвордом «Я умник», над тем, как Слава звонил Ванечке и долго-долго его убеждал, что не валяется расчленённый на теплотрассе — смеялся, тресканым и большим ртом, а больше вылупистыми глазами и ресницами, а вот над Соней — нет. Соню он целовал в мокрое и холодное лицо, и это он целовал не какую-то там Соню в белом-белом шлюшечьем парике и с помадой красной, и в джинсовой юбке, а всё ещё Славу. И вот получалось, что над Славой — в хорошем и нужном смысле — Мирон не смеялся тоже. У Мирона нашлось ещё одно одеяло — тоже короткое, но Слава свернулся под него компактно, а Мирон был горячий даже через два одеяла, и Славе снились трёхполые индейцы с полными пакетами сахара из «Пятерочки». Под утро Слава проснулся от чая без сахара, но потом он повернулся и увидел Лялю. В смысле, у спящего под своим одеялом Мирона больно сложились уголками брови, и большой рот согнулся тоненько, нежно, и Ляля оказалась не стремная и не злая, ну, может чуть-чуть, и она была очень красивая, почти как Мирон. Как Мирон.