По строчке

Есть два песочных муравейника, Что растекаются во времени войной. У них для управления свои ошейники, Но каждый сковывает цепью золотой. Их короли возвысились на трупах: людей, львов, даже муравьёв. А человеческий оскал всех жизнелюбов Скрывает клацанье мандибул и зубов. Один песочный муравейник — крепость, Единый слаженный огромный организм. Там разбиваются за свою веру в дребезг, А верой той является расизм. Другой же муравейник — бестиарий, На дне которого сверкают мириады глаз. В нём за душой у каждого по твари, Что следуют как прошлого наказ. Он в первом жил вполне себе спокойно: Главой являлся муравьёв-солдат, В которых брали только лишь «достойных», Хоть сам он был совсем не их формат. Однако его с детства воспитали Иные виды челюстями рвать. И как бы все противники не нападали Мандибул-бритв не удалось им избежать. Вначале он пытался подружиться, Но, к сожалению, уже страшил народ. Тогда он к безразличию склонился, Сковав расстроенное сердце в лёд. Он не имел родной семьи. Наставник, Что ко всему ещё был королём, Являл прекрасный словоплёта навык И был единственным ответчиком за всё. Он объяснял мальчишки многие вопросы, Которые юнец не мог задать другим. Король считал, что тот амбициозен, И нагло оперировал доверием чужим. Юнец совсем не знал про человечность, Любовь и даже про простую жизнь. Зато боя он вёл настолько безупречно, Что все на том его призвании сошлись. Его боялись, уважали, презирали, Но абсолютно каждый знал, что он силён. Лишь об одном его предупреждали — Чтоб не был он той силой ослеплён: «А на окраинах извилистых тропинок Сидит опаснейшее существо. Оно живёт в неброском ворохе песчинок И муравьиным львом зовут его. Тот лев-король является врагом, И муравейником вторым он заправляет. Он каждый ход наш выверит с умом, Да так, что шансы всех уж поровняет. Ты обходи его и не ищи с ним встречи, Иначе смерти не сумеешь избежать. Он для своих совсем не бессердечен, А нам же стоит опасения признать.» Мальчишка слушался, поддакивал, кивал И обходил в сражениях углы окраин. Да только вот теперь он крайне часто замечал Безумный отблеск в тёмных ликах таинств. Казалось бы, что проще может быть? Не подходи к потёмкам — и всего! Но как же к ним теперь не подходить, Коль неизвестностью они зовут его? Всё чаще мысли занимались львом И любопытство, что утеряно давно, В нём разжигалось с каждым новым днём, Но в тоже время ему было всё равно. Он, как другие муравьи, любил лишь быт: Чтоб видно было чёткую позицию и план, В котором сразу ясно, кто здесь паразит, А кто уж точно не откусит тебе жвал. И вот плетясь в конце собратьев-муравьёв, Он был спокоен, ибо шёл среди своих. Они вошли на территорию песков, Где чуть в песчинках не тонули золотых. Извилисто петляла вся колонна вдаль И обходила ямы, так же как и край тропы. Но там, в кустах, сверкнула яркая деталь, Из-за чего юнец слегка замедлил ритм ходьбы. Он обернулся — что-то приковало взор, Тянуло посмотреть, что привлекло вниманье. Отстал он от колонны, не почувствовав укор, Который должен был напомнить о заданьи. Мальчишка сделал шаг, потом ещё один. Подумалось: уж если что, собратьев он догонит. Он, успокоившись совсем, решил сойти с пути — И мысли не было, что он своими будет недопонят. В итоге оказались заросли не столь страшны, Сменились они ещё прежде, чем успел он испугаться. А там песочная поляна спряталась среди травы, В которой все другие опасались так остаться. Но он пошёл вперёд, совсем не видящий подвоха, Не знающий, что чужеземцем может вызвать гнев, А обернувшись, был не в силах сдержать вздоха… Сегодня вволю утолил свой голод муравьиный лев.