Pieces of Humanity

Парень медленно, неспешно ступал по сырому бетону, едва высохшему, отчетливо слыша глухие удары сердца. Темноволосый шумно вдохнул вязкий, сгустившийся воздух, наполненный головокружительным ароматом страха, желая сохранить чужой запах внутри, и лишь после нескольких секунд глубоко выдохнул. Выдох размеренно перетек в утробное, гортанное рычание зверя, и тонкий ножик выскользнул из ослабевших пальцев, тихо звякнув. Однако альфа не заметил этого, нет, подобные мелочи хоть и стоили ему свободы, но сейчас они были излишни. Формальности были не нужны. Он не видел силуэта, спешно удалявшегося от него в лабиринте бетонной коробки, чужие вопли где-то отражались глубоко в сознании, слишком далекие, но ощутимые, так, словно рукой подать. Крики помощи играли на фоне подобно ненавязчивой музыке, неприятной, въевшейся в мозги, но слишком привычной, чтобы выключать. Все это — часть картины, прекрасной, идеальной, и в ней каждая мелочь важна. Он не видел ничего, но отчетливо чувствовал страх. Страх, что заставлял спотыкаться и падать, тот, что заставлял подниматься вновь и ковылять в сторону «выхода», хотя выход был далеко позади. Страх, что гнал бету в тупик. Поговаривают, что беты на Земле не обладают запахом, но парень был не согласен с этим убеждением. Абсолютно все, кто наделен чувствами и эмоциями обладают запахами. Уникальными. Притягательными. Одурманивающими. Какие же люди все-таки узколобые. Парень прикрыл веки, двигаясь инстинктивно, словно он знал некое посторенние, как свои пять пальцев, однако альфа был здесь от силы два раза, включая этот, но зрение сейчас не то, что ему нужно. Яркие, переливающиеся мягким, неоновым светом эмоции вели его прямиком к жертве, что жалась к металлической решетке. Яркий, слепящий цвет страха, подобное огненному светилу, сводил мышцы рук, заставляя их трястись, как у законченного наркомана, однако приглушенный цвет электро, цвет необузданного отчаяния с каплей искристо-зеленого безумия заставил сжать челюсти до того, пока он не почувствовал наполняющую рот кровь, что мешалась со слюной. Нет. Не сейчас. Парню пришлось одернуть себя, дабы не разорвать глотку бете в ту же секунду. Темноволосый раскрыл глаза, глядя на милое личико, перекошенное гримасой ужаса, и улыбнулся. Парень медленно, с обманчиво-дружелюбной улыбкой на губах, двинулся к обездвиженному мальчишке, на вид семнадцати-восемнадцати лет, еще совсем юнцу, оглядывая результаты его работы. Рваные джинсы, на коленях которых стекала еще свежая, не запекшаяся кровь, заставили вновь отдернуть взгляд, чтобы не делать поспешных действий. Мысль об оторванных коленных чашечках привела альфу в восторг, но торопиться нельзя. Темноволосый поднял глаза выше, окидывая некогда белую футболку, покрытую грязью и кусочкам травы, с удовлетворенным хмыканьем. Покатые плечи, на которых висела оная, открывала вид на тонкие руки-веточки с холодным переливом зеленовато-фиолетовых вен, рваными линиями, опутавшими руки. Альфа становится почти вплотную, так, чтобы чувствовать мешанину из запахов, эмоций, настоящих, живых, как его обладатель. Ледяная, белая, как первый снег, ладонь опускается на впалую щеку беты, и парень растирает алую дорожку крови, оставляя на лбу едва ощутимый поцелуй. — Тише, Дэхви, — и чужие мольбы мгновенно прекращаются, как по щелчку. Парень чуть заметно улыбается и пропускает меж пальцами жесткие от краски волосы, запрокидывая голову назад. Беспрекословное подчинение. Парень забыл это чувство. — Не пойми меня неправильно, но… — альфа шумно сглатывает, распахивая чернильные глаза, и растягивает губы в улыбке, глядя, как волна священного ужаса затапливает все существо беты. — Твой страх столь сладок… — вымученно простонал парень, ведя носом вдоль тонкой шеи к самому основанию, к средоточию запахов. Мгновение. И альфа вонзает клыки в хрупкую шею, чувствуя, как горячая кровь начала струиться вдоль шеи, пачкая и не без того грязную футболку. Полузадушенные хрипы тонут во мраке строения, и обоих окружает вязкое, концентрированное чувство безысходности. На мгновение оторвавшись от болезненно-белой шеи беты, парень запрокидывает голову назад, сглатывая сгустившуюся кровь, а после делает глубокий вдох, чувствуя, как теплые струи стекают вдоль шеи. Мгновение. И парень вновь вгрызается в разодранное горло, наконец, окончательно разрывая его. Долгожданное чувство насыщения наполняет альфу, медленно, капля за каплей, но этого достаточно, чтобы дожить до первых морозов. Парень ловит собственными устами последний выдох беты и делает короткий шаг назад, после чего бездыханное тело падает наземь. Альфа наглухо застегивает черную кофту и тихо усмехается, глядя на покрытую изморозью решетку. От цепкого взора не ускользает и заледеневшая лужица, что вызывает теплую улыбку. Парень ведет пальцами по бетонной стене, проверяя возникшую в голове теорию, и победоносно улыбается, обнажая ряд окровавленных клыков, даже не пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, дикий, пробирающий до костей смех, ведь… Прекрасные ледяные узоры возникли на месте его прикосновений.

***

Альфа тенью скользит вдоль узких, сырых переулков, будучи на самой окраине, около трущоб и бараков, с усмешкой отмечая контраст районов. Он не помнит точно, сколько заняла ходьба от Каннама до дома, но отчетливо чувствует присутствие своего. По мере приближения странное, давно забытое чувство родства, близости (а знал ли он о нем?) становилось наиболее ощутимым. Парень сжимает челюсти, сжимает до того, пока не чувствует, как они немеют, подавляя инстинкты, рвущиеся наружу. Нет, этого не может быть. Это ложь, чистейшая ложь. Самообман, иллюзии, да что угодно, но это не может быть правдой. С той кровавой бойни никто не выжил, никто, за исключением самого альфы. Нет, нет, нет, нет. Но, что если… — ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — взревел альфа, с силой ударяя по каменной кладке. Голуби, сидевшие на крышах домов, взметнулись в небо, хлопая крыльями. Альфа чувствует, как пальцы синеют, как кожа, обретшая приемлемый, естественный для людей оттенок, белеет, становясь трупно-синего оттенка. Впервые холод, что был с ним с рождения, льды, где протекало его отрочество, мороз, что был его душой, стали ему отвратительны. Он не хочет это чувствовать. Не хочет ощущать горький привкус надежды на языке, вкус утерянного шанса, он не хочет. Не хочет срываться, как тогда, столетиями ранее, будучи на границе Сибири и Дальнего Востока, глубоко в тайге, чувствовать надежду и бежать, бежать, бежать. Пожалуйста, заберите это. Но чем ближе он приближался к дому, тем сильнее чувствовал крепчающий морозец на коже. Это пугало. Забираясь по пожарной лестнице, парень почувствовал, как мышцы сводит от судорог, дикой боли, сравнимой с крошевом мелких льдинок, впившихся в кожу. Но он продолжил подниматься упрямо, непреклонно, на нужный ему этаж. Он не должен поддаваться инстинктам. Ловко пробравшись в специально открытое окно собственной квартиры, парень перестает чувствовать пальцы, едва замечает фигуру в черном, стоящую прямо перед стендом с фотографиями, освещаемыми слабым светом лампы. — Здравствуй, Джено. Мужчина разворачивается, и альфа чувствует, как ледяные воды Коцита* смыкаются над его головой. *** — Прошу прощения за вторжение в позднее время, но перехвати я тебя средь бела дня, это вызвало бы много ненужного внимания и вопросов. Мужчина чуть слабо улыбается, и Джено будто прошибает током. Разве можно быть настолько похожим? Альфа чувствует недоверчивый, колкий взгляд исподлобья, и едва Джено делает короткий шаг навстречу, мужчина замечает окровавленные рот и подбородок парня. — Что же глава мафии забыл в моем доме? — грубо, не скрывая яда и желчи, вопрошает альфа и едва не ломает пальцы в карманах от желания подойти ближе и прикоснуться. — Потенциал, — коротко отвечает альфа и делает шаг. — Ким Минсок, приятно познакомиться, — мягко произносит альфа, протягивая ладонь. — Думаю, мне нет смысла представляться, раз вы знаете, где я живу, — фыркает парень, пожимая ледяную ладонь, пачкая ее невысохшей кровью. Однако мужчина даже не обратил на это внимания, словно это само собой разумеющееся. — Ты прав, — мужчина невозмутимо повернулся к доске с развешанными фотографиями, красными нитями тянувшимися от одного имени к другому, а посреди всей картины висело фото юноши. — Я достаточно долго наблюдал за тобой, Джено, и твои успехи меня радуют. К Рождеству будет уже год с начала твоих убийств. Год безупречных, идеальных убийств. Без зацепок, оплошностей и ошибок, — альфа ногтем подцепляет нить и отпускает ее, слыша тихий звон. — Ты хорошо поработал, — мужчина слышит едва слышимые шорохи, и невольный смешок слетает с губ. — Не пытайся сбежать. Территория вокруг дома оцеплена, мои люди повсюду. Джено, я давно хотел с тобой поговорить, — мужчина поворачивается лицом к альфе, замершему около письменного стола, заваленного бумагами и газетами. — Прошу, присядь. Нам предстоит долгий разговор, — мужчина молча указывает на стул, так, словно он хозяин дома, смотрит так, словно знает его с рождения. Покровительственный тон, приятный, спокойный, не лишенный эмоций, но в то же время сдержанный, учтиво-вежливый. Манера речи, мимика, как и жесты, выверенные, уверенные движения, полные нескрываемого величия. Те, что внушали уважение и страх где-то на подкорке. Таков был Сюмин, Лорд Льда. И стоявший перед ним мужчина был ничем не хуже. Разве что вместо привычной холодной отрешенности на дне зрачков блистал жгучий интерес. — Чужой потенциал для меня всегда представлял особую ценность, а в тебе, Джено, сокрыт огромный потенциал. Мне нравится то, как ты проявил себя в течение этого года, и перспектива того, что этот самый потенциал будет гнить в одной из Сеульских тюрем, мне совсем не нравится. Ты в списке подозреваемых, Джено, — мужчина бросает короткий взгляд на стену с фотографиями жертв и улыбается. — Все мы люди, и каждый из нас совершает ошибки, это нормально. Тем более для тебя, в твоем юном возрасте все строится на ошибках. Хотя нет. Он совсем не похож на Сюмина. Лорды Льда не позволяют себе такой вольности, как эмоции. А Джено чувствует бушующий в мужчине ураган, едва контролируемый, а от того еще более притягательный. — Что вы от меня хотите? Парень медленно поднимается, замечая за полупрозрачной пеленой вменяемости, благоразумия, ядовито-зеленое, ослепительно-яркое безумие, переливающееся мириадами искр. — Тебя. Я хочу тебя, Джено, — кратко отвечает альфа, и усмехается, глядя на мелькнувшее недоумение на лице. — Я хочу развить твои навыки, усовершенствовать технику, сделать из тебя идеального убийцу. Минсок медленно шагает навстречу, тепло улыбаясь младшему, и последний видит оборотную сторону всех тех выверенных движений, располагающего тона и мягкого выражения лица. Безумие. Он чувствует, как оно кипит, шипит, бурлит внутри мужчины, утягивая за собой вниз, прямиком в адское пламя. Безумие подобно чуме. Ли чувствует, как оно лижет пятки, подбираясь ближе, и позволяет себе краткую, расслабленную улыбку.  — У страха запах вашего безумия, — произносит парень, глядя на ширящуюся улыбку мужчины, что медленно переходила в оскал.  — Думаю, мы сойдемся, Джено, — одним коротким движением альфа вытаскивает телефон и вкладывает его в окровавленную ладонь. — Он не прослушивается, когда будешь готов — позвони, мой человек заберет тебя. И вот еще что, — мужчина вытаскивает из внутреннего кармана пиджака завернутый в белоснежный платок нож и кладет его на стол. — Прошу тебя, в следующие разы будь внимательнее. Подобных ошибок быть не должно. Мужчина разворачивается и уходит, пожелав доброй ночи, а парень отмирает, едва слышит, как захлопывается входная дверь. И он срывается. Бежит к выходу, за мужчиной, прямиком на лестничный пролет и просовывает ладонь между закрывающимися дверцами лифта, вынуждая их вновь раскрыться.  — Вы… вы сказали «когда», «когда», а не «если». Вы настолько уверены? — Твое согласие — дело времени, Джено. Хитрая, лисья ухмылка, мелькнувшая на бледных, обескровленных губах, подтвердила победу. Своим необдуманным поступком Джено предопределил собственный исход, мужчина, как и альфа, понял это. Дверцы лифта захлопнулись.