В шаге от мечты

Лопасти потолочного вентилятора лениво вращаются, изношенный подшипник издаёт негромкое поскрипывание. Толку от гоняемого душного воздуха практически никакого. Но быстрее эта конструкция просто не может. За неплотно задёрнутой шторой открытого окна слышны отголоски шума городской улицы. Вдали, цепляясь о крыши однотипных многоэтажек, корчась и стекая вниз по панельным стенам, в густой жаре подыхает июльский закат. Почти девять вечера. Почти середина лета. Почти сбывшаяся мечта. Назар лежит на широкой и почти не скрипящей — удача — кровати гостиничного номера и смотрит на вращающийся вентилятор. Уже скоро нужно будет подниматься, шевелиться. Возможно, сходить куда-то поесть. Уже скоро суета заменит блаженное и расслабленное состояние. Лопасти крутятся, край шторы слегка колышется — поднимается ветер. Это хорошо, будет не так душно. Надо проглядеть список дел на завтра, созвониться с риэлторским агентством, согласовать день и время сделки. Связаться с банком, заказать необходимую для обнала сумму. И билеты не забыть. Придётся несколько раз мотаться, но это не проблема. Зато теперь новоприобретённой недвижимости ничего не угрожает. Не был бы таким идиотом, не проебал бы и свою старую, но что сделано… Вентилятор вращается, штора надувается пузырём, пахнет пылью и разогретым асфальтом. Откуда-то тянет едва уловимым запахом сирени. Странно, откуда бы ему взяться среди бетонных коробок и асфальта да ещё и в середине лета. Но сирень пахнет всё интенсивнее, ярче, гуще. Так, как всегда пахло весной в посёлке. Том самом поселке, где прошло всё детство Назара. С этим местом связана очень важная часть его жизни. Кто знает, где бы он сейчас был и был ли вообще, если бы тогда не решился на ту поездку. Назар прикрывает глаза. Яркие вспышки синего неба и зелёной травы. Стрекот кузнечиков. Пыльная проселочная дорога и утопающие в сирени дома. Здесь почти в каждом дворе растут эти кусты, начинаясь целой рощей ещё у железнодорожной станции. В каком-то из дворов квохчут куры, бестолково сражаясь за найденную добычу. У колодца гремит ведром Василич, не признающий воду из недавно проведенного в посёлок водопровода. Местная ведьма Ульяна — баба Уля, как ее зовут сельчане, — как всегда восседает на лавочке у своего двора. Назар спешит на привычное место у кладки на реке, где уже собирается поселковая молодёжь. Среди разномастной шумной толпы издалека замечает светлую вихрастую голову Володьки Чарова, и сердце сразу же, трепыхнувшись, ускоряет свой ритм. Назар подходит, здоровается с пацанами, о чём-то говорит, шутит, а мысленно только и делает, что подгоняет время. Скоро, примерно через час, все разбредутся — кто по домам, кто по каким-то своим делам, кто в клуб. Через час опустятся бархатной завесой плотные сумерки, а над рекой повиснет туман. — Волчара, — окликает Володьку кто-то из местных пацанов, — погнали с нами в «ночное»? Назар крепко держится за поручень кладки и просит про себя: «Не ходи, не сейчас, только не сейчас». И Володька, будто услышав мысленные мольбы Назара, поворачивается в сторону зовущего и отвечает: — Идите, Тоха, мы потом подтянемся, — а после смотрит на Назара и улыбается. Назара греет это «мы». И от грудины вниз разливается какое-то солнечное тепло. А туман становится плотнее, клубится по кладке, окутывая ноги. И Назару кажется, что они с Володькой будто парят над рекой. Из подлеска слышится первая трель соловья. Запах отцветающей сирени плывёт поверх тумана, дурманя голову. — Волчара, — хрипло тянет Назар, приближаясь к Володьке. Шаг. Ещё. Ещё один. Назар останавливается в метре, протягивает руку и накрывает ладонью пальцы Володьки. — Волчара, — повторяет хриплым шепотом — горло в момент перехватывает, во рту сушит. — Останешься? Володька кивает, не двигаясь с места и внимательно глядя Назару в глаза. В самую душу смотрит своими тёмными, почти чёрными, глазищами. Выгоревшие на солнце волосы резко контрастируют с цветом радужки и смуглой, загорелой кожей. — Ты такой… — голос Назара срывается. — Не придумывай, — у Володьки тоже севший голос и слегка учащённое дыхание. — Обычный я. — Необычный, — возражает Назар. — Ты… А поехали со мной? — выпаливает вдруг, неожиданно даже для самого себя. — Куда? — Володька удивлённо приподнимает брови. — Ты сдурел, Зар? Я же уже в сельхозтехникум документы подал. И ты ведь тоже хотел… — Володька, поехали, — горячечно убеждает Назар, боясь, что его не услышат, не поймут. — Нечего здесь ловить, в этих ебенях. Ну выучишься ты на своего механизатора, дальше что? А в городе перспективы, карьера. В институт поступишь, хоть даже и в сельхоз, если так хочешь. Ты же умный, Волчара, тебе везде рады будут. Поехали, а? — Не по-людски это, — качает головой Володька, сейчас до отвращения рассудительный и здравомыслящий. — Батя не поймёт, да и мать болеет. Полька, опять же, скоро замуж выскочит, родителям помощь нужна будет. Куда я от них? — А я? — Назара душат злые слёзы. — А как же я? На меня тебе похуй, выходит? — Не похуй, — Володька хмурится. — Оставайся в посёлке, документы ещё неделю принимают. Будем вместе… — Да не могу я здесь, — взрывается Назар, нарушая всё волшебство ночи отчаянным воплем, так что даже туман, кажется, отступает в испуге. — Не могу я! Душит меня здесь, задыхаюсь я, Вовка. Свободы хочу. В город хочу. Тебя хочу. С тобой… Невыносимо скрываться больше, — он тянет Володьку к себе за руку, пытаясь прижаться, но, наткнувшись на нечитаемый взгляд темных глаз, так и застывает. В шаге от мечты… «98 километр», — объявляет машинист электрички, и Назар, прихватив рюкзак и накинув легкую куртку, выходит в тамбур. «ЭР»-ка останавливается, дверь с шипением разъезжается. Назар спрыгивает со ступенек на заросший травой перрон станции, у которой даже названия нет. Просто номер. Девяносто восьмой километр. И никто не знает, что на этом безымянном километре раскинулся живописный посёлок, где так буйно цветёт сирень и так душераздирающе рыдают соловьи. Назар, глядя вослед уехавшей электричке, глубоко вдыхает. И тут же проваливается в сиреневый дурман. Сразу за железной дорогой посадка, где и растут эти сиреневые кусты. Сейчас они цветут, распространяя вокруг себя волны одуряющего аромата. Ветви украшены белыми, фиолетовыми и сиреневыми кистями соцветий. Почти восемь вечера, уже смеркается, и сверчки начинают чесать лапы, устраивая привычный, ежевечерний концерт. Соловьи пока молчат, а может, для них уже и не время. Поют они только в свой брачный период, а после им не до этого. Назар отфутболивает камешек с растрескавшегося бетона на перроне. Делает несколько шагов вдоль железнодорожной насыпи. И останавливается, будто напоровшись на невидимую преграду. «Зачем он приехал? Что его здесь ждёт? Это был необдуманный поступок из разряда «по наитию». Да Володька уже и забыл, как Назар даже выглядит. И не признает своего Зара, нужен он ему больно. Это такая тупость, на самом деле — возвращаться туда, где тебя никто не ждёт. И кому он вообще сдался — наркоман конченый?» Назар обхватывает себя за плечи, пытаясь согреться. Начинает ощутимо потряхивать и тянуть пульсирующим зудом по венам. Бросает то в озноб, то в жар. Прошло почти трое суток с последней дозы, и привыкший организм требует своего. Назар выбивает из пачки сигарету, прикуривает трясущимися руками. Глубоко затягивается, мерцая в сгущающейся темноте тлеющим огоньком. Когда-то давно, когда они с Володькой бегали курить в посадку, то смеялись, что припозднившиеся пассажиры могут принять их парные огоньки от сигарет за светящиеся глаза какого-то чудища. Назар выбрасывает сигарету и давит окурок подошвой кроссовка. «Чудище здесь, по ходу только одно, и это ты, Зар, — апатично думает он, медленно начиная двигаться в сторону посёлка, — самое настоящее уебище лесное». Отвращение к себе захлестывает мощно и одномоментно. Липкий холодный пот выступает на спине, прилепляя футболку к коже. Желудок скручивает спазмом. Тошнота подкатывает к горлу, а сердце вылетает, дёргаясь будто на какой-то тонкой нити, которая вот-вот порвётся. Назар судорожно шарит в кармане рюкзака, нащупывает пластинку таблеток, выдавливает парочку и забрасывает в рот. Сейчас должно слегка отпустить, а дальше… Сжимающая желудок судорога постепенно отходит, сердце бьется ровнее, и Назар выдыхает. «Фигня, зря поддался панике, — думает он, шагая к посёлку и стараясь глубоко и ровно дышать, — и ничего это не ломка никакая, просто переволновался. Я в порядке, я всегда могу завязать с «чёрным», я же не в системе. Так, время от времени. Расслабиться. А таблетки и травка вообще не в счёт, сейчас почти все принимают, и ничего. А если решится всё, если Володька согласится… Тогда мне вообще ничего не надо будет. Бабла немного есть, хата есть, ещё крутануться можно, и будет вообще всё в шоколаде. Волчара согласится, почему нет? Кому она нужна эта деревня убитая? Что здесь ловить? А тут я, собственной персоной и почти на белом коне. С предложением, от которого не отказываются. Захочет он если, даже на колени стану…» Назар придурковато хихикает, ощущая легкость в теле и подобие эйфории. Уверенность в собственной неотразимости растёт с каждой минутой. Чтоб ему — Назару Малиновскому, такому всему из себя ахуенно-невьебенному чуваку — да кто-то отказал? Быть такого не может. Даже если это сам Володька Чаров. Путь Назара лежит как раз мимо реки, и на какое-то время он останавливается у той самой кладки. Со временем она сильно обветшала. Некоторые доски прогнили и провалились. Металлические поручни погнуты и перекручены. Вся конструкция и выглядит, и является шаткой и ненадёжной. Но Назар все равно ступает на прогибающиеся и скрипящие доски у начала кладки, вдыхая влажный запах сирени и глядя на еле заметный туман над водой. Перед глазами будто в дымке проступает лицо Володьки, и Назар улыбается, тряхнув головой. «Сколько времени прошло, а как вчера, надо же», — он сходит на глинистый берег и идёт к посёлку. Дома приветливо мигают освещенными окнами. Пыльная дорога привычно расстилается под ногами. Скотину уже загнали, с делами справились — самое время отдыхать. У обшарпанного клуба тусят какие-то малолетки, которых Назар не знает. Пятеро пацанов и три девчонки внимательными взглядами окидывают фигуру Назара, двигающегося по дороге. Назар чувствует спиной их взгляды. Так смотрят на чужаков. Плечи передёргивает, но Назар уверенно шагает дальше. Деревушка почти не изменилась. Всё те же кусты сирени у домов, разноцветные заборы, лай собак. Такие же ленивые и невозмутимые коты, восседающие где повыше. Странно только, что бабки не кучкуются на лавочках у дворов. Раньше в такое время местные сплетницы уже занимали свои наблюдательные посты. Назар сворачивает на соседнюю улицу и идёт вдоль длинного высокого забора из тёмно-красного металлического профиля. Дом главы сельсовета что тогда выглядел неприступной крепостью, что сейчас. Через пять домов — бывший родительский, который давно продан, но в него так никто и не заселился. Зачем покупать было — Назару неведомо. Он недолго стоит у ветхой калитки, с неясной тоской глядя на покосившиеся ставни и облупившуюся краску. Затем отворачивается и идёт дальше. С чего тоска? Никогда ему не было хорошо в этом доме, нечего и жалеть. И в посёлке этом жизни не было. А что тянуло сюда и гнётом давило, так это только из-за Володьки. А он ведь обещал Назару приезжать. Даже, кажется, приехал раз. Но Назар тогда был под кайфом и толком не осознал. Кажется, даже не один был. Точно, не один. Так вот откуда в его снах перекошенное брезгливостью лицо Володьки. Надо же, высокоморальный какой. Назар совсем забыл об этом эпизоде, а теперь тот так не вовремя всплыл в памяти, занозясь где-то под рёбрами тянущей тревогой. А что, как пошлёт его Володька куда подальше? Ну тогда Назар хоть извинится за тот случай, всё равно отступать некуда — обратная электричка только завтра рано утром. Миновав по широкой дуге дом бабы Ули и этим немного удлинив маршрут, Назар выходит ко двору Володьки. Останавливается у калитки и опирается плечом о стойку забора. Во дворе стоит потрепанная темно-синяя «Калина» Володькиного бати. Дорожка выметена, сорняки выполоты, а окна дома распахнуты. Странно, что Рыжик не лает, и будки не видать. Назар вздыхает, не решаясь нажать на входной звонок. Куст сирени прямо у входа роняет несколько осыпающихся фиолетовых цветков на плечо Назара. Подцепив пальцами один из них, Назар вертит его в руках, считая лепестки. Пять. Губы растягиваются в улыбке — на счастье. Теперь, по традиции, счастливый цветок следовало съесть, и Назар уже собирается это сделать, как дверь дома открывается, и на пороге появляется Володька собственной персоной. Он тащит в руках какие-то коробки, складывая их у машины. Пиликает брелоком сигнализации, открывает багажник. Ставит одну коробку, выпрямляется и встречается взглядом с Назаром. Какое-то время оба стоят неподвижно, будто парализованные. Назар «отмирает» первым. — Волчара, — он толкает калитку, которая и незаперта, и быстрым шагом приближается к Володьке. — Волчара мой. — Ты? — Володька ошеломлённо моргает. Его брови удивленно взлетают вверх, точно как тогда, у реки. — Как ты… Какого приперся? — на последней фразе тон голоса Володьки меняется с удивлённого на раздражённо-грубый. — Я… к тебе… — Назара в один момент покидают силы, слова и мысли. Он снова стоит в шаге от мечты, переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда девать руки. — И с чего мне вдруг такая честь? — прищурившись, ехидно произносит Володька, а после сплевывает себе под ноги. — Шёл бы ты… куда шёл. — Волчара… — в голосе Назара столько муки и отчаяния, что под этой глыбой можно похоронить весь посёлок. — Ты не рад мне, я понимаю. Извини за тот случай, я не в себе был. Но, может, можно что-то… — Смотри какой я самолёт сделал, — из дома с воплем выбегает мелкий пацан лет четырёх-пяти на вид, с такими же светлыми как у Володьки волосами и чёрными глазами. — Смотри, смотри, — он дергает Володьку за край футболки. — Сам клеил, мамка не помогала. — Сейчас нам обоим влетит от твоей мамки, — Володька подхватывает мелкого на руки. — Тебе — за то, что босиком выскочил, а мне — за компанию. Пацан что-то тараторит, возмущаясь несправедливостью установленных порядков и тыча Володьке в лицо бумажным самолётом. Володька же, держа малого на руках, молча смотрит на Назара тяжелым взглядом. — Твой? — выдавливает из себя Назар. — Мой, — кивает Володька и добавляет. — Уходи, Зар. Нечего тебе здесь делать. — Ну да, — Назар хмыкает, — а то от мамки влетит. Понял, не дурак. Ладно. Удачи, Волч… Володька. Разворачивается и выходит за калитку, аккуратно прикрыв её за собой. Идёт по дороге, не понимая и не видя, куда и зачем. — Назарка, ты, что ли? — голос бабы Ули отрезвляет Назара, и тот замирает, как пришибленный, оглядываясь вокруг себя. — А я гляжу, знакомый кто-то идёт. Чего как в воду опущенный? Родителей приезжал помянуть? Годовщина же сегодня, как померли. — Я… родителей, — Назар кивает, стыдясь того, что о годовщине смерти родителей даже не вспомнил. — Я пойду. — Куда ж ты пойдёшь? — баба Уля понимающе смотрит на растерянного Назара. — Дом родительский продан давно, да и заперт. Чаровы тебя тоже не приняли. — Откуда вы?.. — задохнувшись, выпаливает Назар, а в виски острой болью отдаётся это «Чаровы». — От верблюда, — отрезает баба Уля. — Не зря, поди, ведьмой кличут, — и усмехается. Назар обессилено опускается на лавку. Сжимает ладонями виски, трёт, пытаясь унять рвущую пульсацию. Затем лезет в рюкзак за колёсами, глотает ещё пару. Опирается на спинку лавки и прикрывает глаза. И всё это под пристальным наблюдением бабы Ули, которая, покачав головой, поднимается со скамейки. — Идем в дом, — она открывает калитку, цыкнув на лающего пса. — Поешь, отдохнёшь, а утром с первой электричкой в обратную дорогу двинешь. Назар молча встаёт и как под гипнозом идёт за бабой Улей к её дому. Разувается в сенях, садится за стол в кухне. Баба Уля ставит перед ним дымящуюся чашку с какой-то травой. Пахнет сеном, мятой и немного ладаном. — Пей, — старуха, сведя брови, крестится перед иконой, стоящей на полке в углу кухни и убранной в нарядное полотенце с вышивкой. — Пей, это хороший отвар, полезный. Усталость как рукой снимет. А я на стол соберу. Ты голодный, поди. — Не голодный, — Назар прихлебывает отвар, ощущая на языке вяжущую и одновременно свежую жидкость. — Странно, — бормочет, — вроде и горячий, а освежает. — Так и должно быть, — баба Уля ставит на стол котлеты, снимает тонкое полотно с пирожков и пододвигает Назару миску с салатом. Отламывает ломоть домашнего хлеба. — А теперь поешь. Всяко лучше той твоей химии, что ты глотаешь. Бросай ты это дело, Назарка, бросай таблетки свои. Сведут они тебя на кривую дорожку. — Это от головной боли, — вспыхивает Назар, но разве ж бабу Улю проведёшь. — Я тебе сказала, что дóлжно, а ты сам решай, — отзывается та. — Чай не маленький уже. Сам ежели не сможешь, а надо будет — приезжай, помогу. А за Вовку забудь. Нечего парня с толку сбивать. Такого механизатора поискать ещё. Ночь поспишь и поезжай, слыхал? Назар молча кивает. Он и сейчас бы ушёл, да пешком далеко не уйти. И глупо это. А баба Уля, оказывается, не такая и страшная, как в детстве казалось. Занудная только, ну да дело говорит — забыть Волчару нужно, ради него же самого. — Верно думаешь, — кивает баба Уля. — Так ему намного лучше будет. Не успевает Назар в очередной раз удивиться прозорливости бабки, как во дворе слышится заливистый собачий лай, и баба Уля шаркает к сеням. — Думаете, пришёл кто? — спрашивает Назар. — Мало ли чего собака брешет, может, гуляет кто. — По ночи тут никто не гуляет, Назарка, — баба Уля едва заметно усмехается. — Витюня приехал, внучок мой. Утром ждала, видать, раньше справился. — Внучок? — ошарашенный Назар переваривает информацию. Никогда он не видел около бабы Ули ни детей, ни внуков, а поди ж ты. В сенях раздаётся зычный мужской голос. Невидимый собеседник что-то рассказывает, смеётся. Секундой позже в кухню вваливается и сам Витюня — здоровенный бык килограмм на сто двадцать. Ручкается с Назаром, усаживается за стол и сметает почти все, что там находится. Баба Уля сидит напротив и умильно смотрит, как ест её внучок. — Спасибо, ба, — сыто погладив себя по животу, благодарит Витюня. — Зафигачь мне в термос зелья своего, чтоб в сон не клонило, да поеду я. Дополнительный груз взял, чтоб пустым не возвращаться. Утром в области быть нужно. — Витюня, — засуетилась баба Уля, — ну что ж ты так не бережёшь себя? Отдохнул бы, на кой-тебе тот груз? — Надо, ба, — Витюня прихлебывает отвар из чашки, жмурясь от удовольствия. — Деньги сами себя не заработают. А у меня Катька вот-вот второго родит. Квартира в ипотеке. Ну сама же все знаешь. — Знаю, внучок, знаю, — вздыхает баба Уля. — Ну, чего ж тогда, в добрый путь, пусть Бог бережёт. — Ты же в область? — Назар вдруг подхватывается. — Подкинь по пути, а? — Да чего ж не подкинуть? — добродушно усмехается Витёк. — С компанией и не скучно, и дорога короче. Поехали. Попрощавшись с бабой Улей, прихватив свёрток чего-то съестного «в дорогу», Витюня открывает кабину фуры. Назар залезает со стороны пассажира и устраивается в салоне. — Бывай, ба, — машет в приоткрытое окно Витюня, — картоху я тебе в подпол сгрузил, а остальное в сенях, разберёшься. — Я и не знал, что у бабы Ули внук есть, — поворачивается к Витюне Назар. — Не помню, чтоб раньше тебя видел. — Плохо смотрел, — смеётся Витюня. — Ну, да ерунда. Ты-то в наших краях как оказался? Уехал же сразу после школы в город и не видать тебя было. — Родителей помянуть, — снова врёт Назар. — Годовщина. Они у меня в один день умерли, только с разницей в два года. — Слыхал, — кивает Витюня. — Но ты ж не только из-за этого приезжал, — хитро прищуривается. — Ты прямо как бабка твоя, — бормочет Назар. — Ведьмаки, блин. — Абы я сам не видал, как ба твоего Вовку из петли вытягивала, так и не знал бы, — хмыкает Витюня. — Что? — Назар одним махом охрипает, почти теряя голос. — Что ты сказал? — Что слыхал, — Витюня забрасывает в рот подушечку жевательной резинки. — Пошла ба за травами своими в подлесок, а Вовка там самоубиться собрался. Уже и веревку затянул. Хорошо, у ба нож с собой был. В общем, зря ты приехал, ни к чему оно. — А как же жена его? Сын? — Назар смотрит на дорогу, сжимая кулаки. — Ты чё, ёбнутый? — Витюня хохочет. — Какая жена? Ещё и сын. Совсем уже кукухой двинулся? Вовка же, как и ты голубой, аж синий. Назар давится несказанными словами, но, чуть опомнившись, цедит сквозь зубы: — И это типа зашквар, конечно. — Это типа ваше дело, — отрезает Витюня. — Каждому своё. Но вот то, что он из-за тебя в петлю полез — вот это зашквар. — Я не знал, — Назару очень не по себе. Он глупо пытается оправдываться перед внуком бабы Ули, которому это и нафиг не сдалось, но остановиться не может. — Не знал я, бля. Да я его ещё после школы звал с собой, а он упёрся, как тот баран. Витюня молчит и внимательно всматривается в дорогу. — Всё равно непонятно… — размышляет Назар. — Я же сам видел его малого. Пацан такой, белобрысый. И глаза как у Волч… у Володьки. — А тебе чего, ба не рассказывала? — Что она мне рассказать могла? — Назар хмыкает. — Я его сам спросил: твой, мол? Он и подтвердил. — Подтвердил, чтоб тебя сплавить, дурень, — Витюня вкидывает в рот очередную подушечку «Орбита». — Видать, прилично ты ему за шкуру залил. А малой — это его сестры сын — Петька. Муж её их бросил, с хаты выпер, вот она и вернулась к родителям. Когда мать Вовкина совсем слегла после того, как дядь Ваня на рыбалке утонул, Полька хозяйничать стала. А Вовка вместо бати — мужицкой работы в доме хватает. — Утонул? Охренеть, — качает головой Назар. — Угу, — кивает Витюня. — Так что живёт Володька с матерью, сестрой и сестриным сыном. Он — сам по себе, а они — сами по себе. Такие дела. Первым желанием Назара после услышанного, было развернуть фуру Витюни обратно в посёлок. Бежать к дому Чарова и умолять Вовку ехать вместе в город. Если его никто не держит, как виделось сразу, то, может, сейчас согласится. Тем не менее, поразмыслив, Назар понял, что сейчас Волчара его даже слушать не станет. Главное, что не всё потеряно. А он постарается исправить. И да, права была баба Уля — бросать нужно таблетки, не говоря уже о «чёрном». Но это ерунда, Назар с легкостью справится. Задремав, Назар не заметил, как доехали. Он так и не увидел потрепанную синюю «Калину» у железнодорожной платформы ранним утром следующего дня. Попрощавшись с Витюней, Назар спускается в метро. Хочется вымыться и выспаться — хоть и кемарил в дороге, а поездка вымотала изрядно. Но дома ожидал сюрприз. Поставщики Назара — «надежные и проверенные» — сдали его отделу полиции по контролю за оборотом наркотиков, как постоянного покупателя. И обыск в квартире шёл во всем разгаре, когда Назар поднялся на свой этаж. Квартиру пришлось продать быстро и за бесценок. Вырученной суммы хватило, чтобы откупиться от полиции. Назара обвиняли в распространении, а у него дома обнаружился целый склад всевозможных веществ. Как они туда попали — известно только тем, кто обыскивал, и никакие нарушения регламента процедуры во внимание не принимались. Назар смирился. Или сломался. Или просто так должно было случиться. Но именно после этого всё и покатилось по наклонной. Неприятности валились одна за одной, и чтоб забыться, Назар всё чаще «расслаблялся». Сначала на остаток денег с продажи квартиры. После начал подворовывать. Угол, который он снимал с такими же наркоманами, периодически шмонали. Теперь Назар уже был вынужден стать и распространителем — это позволяло урвать дозу себе, бадяжа сырьё всевозможными смесями. Каждое утро начиналось с поиска, где бы «намутить». И если намутить удавалось, то серое, унылое однообразие дней разбавлялось минутами недолгого забытья. Тот день Назар запомнил надолго, если не на всю жизнь. Сначала он зайцем петлял по дворам от полиции, чуть не накрывшей его у места закладки. После отсиживался у одного из знакомых, который барыжил по-крупному и мог одолжить пару кубов «запоротой» ширки. К тому времени Назар уже не гнушался ни «ширкой», ни «крокодилом». И сам понимал, что осталось ему крайне мало. Кололся, чтобы не сдохнуть, понимая, что сдохнет, если будет колоться. Вырваться из этого парадокса и липкой паутины «чёрного» не получалось. Но, видимо, у Провидения на Назара ещё были свои виды. В тот, навсегда врезавшийся в память день, у барыги в квартире стало плохо одному из постоянно толпившихся там нарков. Молодой и достаточно симпатичный, несмотря на систематическое употребление, парень, за которым Назар даже приударил бы, если бы тогда был на это способен. Но героин заменяет собой всё и всех. Парень отъехал раньше всех, и уже обдолбанная публика даже не заметила, когда тот стал корчиться в конвульсиях. Один Назар, ещё не успевший дождаться своей дозы, заподозрил, что парень сейчас отдаст концы. Скорую барыга вызывать запретил, тогда Назар вытащил пацана из квартиры и, уложив того на лавке, цеплялся к прохожим, чтобы вызвали неотложку. Какая-то женщина проникалась ситуацией и набрала сто три, но было уже поздно — парня спасти не успели. И даже введённая доза Налоксона не помогла. Это была очень мучительная смерть. Назар смотрел на синее раздувшееся лицо умершего от остановки дыхания наркомана, и что-то крошилось у него внутри, осыпаясь шуршащей кладбищенской землёй. В тот же день он снова сел в электричку и через пару часов постучал в калитку бабы Ули. Ломало жёстко около недели. Запертый в сарае, Назар не замечал смены дня и ночи, извиваясь на полу, воя от боли, страха и ненависти. То матерился, то плакал, то звал бабу Улю, то проклинал её, обзывая старой каргой и ебаной ведьмой. Затем умолял о смерти поочередно то Дьявола, то Бога, а после и обоих вместе. А дальше, вопреки предыдущим просьбам, бормотал, повторяя раз за разом: «Только бы не сдохнуть. Только бы выдержать». И снова орал благим матом, пытаясь перегрызть собственные вены. Ходил под себя по нужде, даже не замечая этого, захлёбывался в собственной блевоте. Пару раз отключался. А когда недельный кошмар закончился, его ещё долго тошнило и выворачивало желчью от отвращения к себе и тому, во что он превратил помещение сарая. Позже, когда Назар немного отошёл, он лично навёл там порядок, но не забыл, что представляло из себя это зрелище изначально. О том, что ломало его всего неделю, поведала баба Уля, когда уже отпаивала обессиленного Назара своими травами. Ему же казалось, что прошла целая жизнь, а перед глазами всё ещё стоял срач и ощущалось зловоние, хотя все давно было вымыто и проветрено. То ли отвары бабки помогли, то ли что-то действительно сместилось тогда в голове Назара, но после всего пережитого — с наркотой как отрезало. Назар устроился на работу, снял квартиру и был чист уже десять месяцев, когда столкнулся лицом к лицу с Володькой в супермаркете. Опустив голову, Назар хотел пройти мимо, но Володька сам удержал его за локоть. — Я скучаю по тебе, — фраза, сказанная Володькой, снова развернула жизнь Назара на сто восемьдесят градусов. Потом уже были и «не отпускаешь», и «жить без тебя не могу», и «какими идиотами мы были», и много чего ещё, но спустя шестнадцать месяцев, Назар смог накопить на первый взнос за собственную квартиру в областном городе. Мечтал о том, что они с Володькой смогут жить там вместе, а пока исправно мотался в соседний райцентр для того, чтобы видеться со своим Волчарой. Володька перебрался туда из окончательно захиревшего посёлка немногим более полугода назад. Забрал мать и сестру, и теперь был намного ближе к Назару, чем раньше. Назар снял гостиницу, старался бывать в райцентре в любую свободную минуту. Оставалось совсем немного. Мечта почти сбылась, и Назар, как и раньше, торопил время. Назар открывает глаза и снова смотрит на вращающийся над головой потолочный вентилятор. Фрагменты воспоминаний, навалившиеся то ли сном, то ли явью, ещё мелькают в сознании. Он тянется за пачкой сигарет к прикроватной тумбочке и вздрагивает от ложащейся на плечо руки. — Проснулся? — голос Володьки хрипловатый со сна и обволакивающий бархатом, как те самые туманные сумерки у реки. — Я и не спал, — Назар поворачивается к Володьке и, улыбаясь, касается губами уголка его рта. — А меня выключило, — Володька трется носом о нос Назара. — Но теперь я отдохнувший и полностью готовый к новым подвигам. — Я с тебя не слезу, — рычит Назар, заваливая своего Волчару. — Вот будем вместе, я тебя затрахаю насмерть. — Сначала я тебя, — смеётся Володька. — А потом как хочешь. В комнате слышны приглушённые стоны, рычание, влажные шлепки тела о тело. Мускусный и терпкий запах перекрывает сиреневые флюиды, что мерещились Назару. Теперь здесь пахнет потом и сексом. А расслабленные и удовлетворённые самцы вальяжно валяются поперёк кровати, отдыхая после очередной схватки. — Я завтра первый взнос оплачиваю, — говорит Назар, садясь на скомканной простыне. — Потом вернусь. Ближе к вечеру, наверное. Номер ещё до послезавтра за нами, а там можно будет уже и переехать. Ты же со мной? — Поздравляю с покупкой, — Володька крепко обнимает Назара. — Наша берлога, Волчара, — Назар утыкается лбом в плечо Володьки. — У каждой зверюги должна быть своя берлога. — Да, — согласно кивает Володька, — у каждой. Мне пора, — он нехотя поднимается с кровати. — Полька просила сегодня малого покараулить, она в ночь работает. А матери опять нездоровится. — Пусть няньку наймёт, — хмурится Назар. — Ну в самом деле… — Зар, — Володька укоризненно смотрит на Назара, — давай не будем сейчас. — Ладно, — Назар машет рукой. — Не будем. Вот мне только интересно, что будет делать твоя Полька, когда мы уедем, а? Ты же ей сказал? — Сказал, сказал, — Володька быстро собирается, поглядывая на часы. — Выкрутится. На ней же мать ещё. Я помогаю по мере возможности. — Ну да, извини, — Назару становится неловко за свою вспышку. — Что-то нашло на меня. — Ерунда, — Володька, уже одетый, стоит в дверях. — Пошёл я, Зар. Бля, еле стою. Ты меня сегодня капитально умотал. — Я люблю тебя, — Назар произносит эту фразу, хренея от самого себя и своего, как кажется на первый взгляд, такого естественного и лёгкого признания. — Люблю, — повторяет, будто пробуя на вкус. — Люблю тебя. Володька ошарашен не меньше. Слова Назара его будто обескуражили, и он изо всех сил старается делать вид, что всё в порядке и ничего не происходит. — Что? Что такое? — Назар подхватывается и в несколько прыжков оказывается около Володьки. — Ты не рад что ли, собака такая? — пытается шутить, а в глубине души ворочается тревога. — Да рад я, рад, — Володька обнимает Назара. — Бля, я дико опаздываю. Я побежал, ладно? — Мчи, — Назар проглатывает крутящийся на языке вопрос «а ты меня?», понимая, что будет выглядеть с этим, по меньшей мере, глупо и странно. Не всем просто говорить о чувствах, он и сам сколько не говорил. Это сейчас прорвало как-то случайно. А Володька же хоть и молчит, но и так видно, что неравнодушен. Просто внезапность его дезориентировала. — А может, я с тобой? — Назар удивляется, как такое простое решение не пришло ему в голову раньше. — Ты же знаешь, — лицо Володьки мрачнеет. — Полина к тебе не очень. Если узнает… — Да как она узнает? — Назар полон энтузиазма. — Она же на работе. — Соседи доложат, — вздыхает Володька. — Там такие мегеры. Ну и мать сейчас с Полькой. Совсем слаба. — Ладно, — Назар отворачивается. Осознавать, что ему не место в жизни Володьки, немного больно, но и его сестра, и, тем более, мать имеют полное право ненавидеть Назара. В конце концов, это из-за него Володька чуть не повесился. И если бы не баба Уля… — Надо как-нибудь к бабе Уле на могилу съездить, — резко меняет тему Назар. — Но это потом. Ты иди, я завтра приеду. Будешь ждать? Володька кивает и выходит за дверь. Назар ещё какое-то время валяется на кровати, а затем идёт принимать душ. Сделка проходит удачно, документы оформляют быстро, и Назар, вооруженный двумя комплектами ключей, возвращается в гостиницу райцентра. Жара крепко держит свои позиции, не отступая ни на йоту. Асфальт плавится под ногами. Почти девять вечера, но раскалённый город и не думает остывать. Володька, наверное, заждался его уже. Телефон почему-то не отвечает. Обиделся, что ли? А может, уснул? В такой жаре размаривает на раз. Назар открывает запертую дверь гостиничного номера и понимает, что никто его здесь не ждёт. Озадаченный, он ещё раз набирает номер Володьки, но абонент все ещё не в сети. Назар волнуется, что могло что-то произойти, и костерит себя, что так и не удосужился узнать, где живет Володька или хотя бы его сестра. Некогда за еблей было, теперь вот, мучайся неизвестностью. Назар включает вентилятор и садится на кровать. Здесь хотя бы немного чувствуется движение горячего воздуха. Вот что им, кондиционер трудно поставить? Ну ничего, в новой «берлоге» и кондиционер, и постоянная горячая вода, и другие удобства. Вот только где пропадает Волчара? Телефон отзывается двумя входящими сообщениями. Одно о том, что Волчара на связи, а второе от него самого. Прежде чем позвонить, Назар читает сообщение Володьки: Я уехал. Так надо. Извини и удачи Назар тупо перечитывает эти короткие фразы, не осознавая, что делает это уже в десятый или двадцатый раз. Затем, словно очнувшись, набирает номер Володьки. Номер не в сети, отключен. Назар растерянно оглядывается и подскакивает от неожиданного телефонного звонка. «Пошутил, он просто пошутил. Вот же сука такая, я ему покажу шуточки». Назар хватает мобильник, но звонит не Володька. На дисплее высвечивается номер Витюни. Они обменялись телефонами и изредка созванивались, поддерживая подобие дружбы. Витюня всё зазывал Назара на дачу, а тот всё отнекивался, предпочитая всё свободное время проводить с Володькой. Да и можно представить, что это был бы за «отдых» в компании очередной раз беременной Катьки и двоих детей Витюни. О своих отношениях с Володькой Назар не распространялся, а Витюня и не спрашивал. Отвечать на звонок не хотелось, но Назар заставил себя принять вызов. — Поздравь меня, я в очередной раз стал отцом, — вопит в динамик Витюня. — Пацан родился. Теперь у меня две девки и пацан. Не, три девки, если Катьку считать. — Вить, остановись, — Назар даже улыбается, пытаясь шутить. — Сколько можно штамповать детей? — Теперь уже всё, — хохочет Витюня, — пацан есть. Я так и сказал Катьке — пока пацана не сделаем, не остановимся. — Ну ты даёшь, — Назар придерживает телефон плечом, закуривая. — Поздравляю. Понятия не имею, что в этих случаях говорят, но ты доволен, а значит, и я рад за тебя. — А то, — громыхает Витюня. — Ещё как доволен. А может, отметим, а? Приезжай, посидим. Шашлык, грибочки, беленькая, а? Ну как? — Да нет, Вить, — Назар сникает, но от своего намерения разыскать Володьку, хоть даже и весь город перетрясти придётся, не отступается. — Дела у меня. — Дела-а, — хмыкает Витюня. — Деловой какой. Всех дел не переделаешь. Ну, надумаешь — приезжай, адрес знаешь. Мы с ночёвкой там. Ещё ж и у Вовки жена сегодня родила. И тоже пацана, прикинь? — У какого ещё Вовки? — толком не соображая, но зацепившись за имя, переспрашивает Назар. Мало ли Вовок, в самом деле. — Вас там бригада целая, что ли? — Вот чудак-человек, — Витюня снова смеётся. — Какого Вовки. Да Чарова, какого ж ещё? Стал бы я тебе про кого другого говорить, сам подумай. Взялся за ум Вовка-то. Женился, к жене в город переехал, теперь пацана вон заделал. Ещё тебя женить осталось. А Вовка красавчик. Ну и правильно, чего там в ваших голубых палестинах околачиваться, — Витюня заливисто хохочет над собственной шуткой, а Назару кажется, будто через его мозг прямо сейчас протягивают тонкие металлические спицы. Как струны. И они лопаются одна за одной с оглушительным звоном. Лопаются и разрывают мозг на студенистые ошмётки. И всё это стекает в глотку и куда-то в позвоночник, потому что ни вдохнуть, ни шевельнуться… — Приезжай, — тем временем продолжает Витюня. — Весело будет. Алё, Назар? Ты меня слышишь? — У меня не получится, Вить. Но я тебя поздравляю. И рад. Да. Давай, пока, — Назар отключает телефон. Потолочный вентилятор, поскрипывая изношенным подшипником, вращается, как будто ничего не произошло. Назар лежит на кровати, уставившись на крутящиеся пластиковые лопасти. На одной трещина, на второй катается на халяву муха. Штора висит на карнизе унылой, пыльной тряпкой. Захаращенная комната в дешевой гостинице постепенно погружается во мрак. За окном темнеет, а душная ночь сжимает горячие ладони на шее Назара. Поднявшись с кровати, Назар спускается в фойе. На ходу копается в рюкзаке. Нащупав пальцами кусочек пластика, вытаскивает старую сим-карту и вставляет в телефон взамен своей. Включает мобильный и листает контакты. Набирает номер барыги. Тот отвечает почти сразу, будто только и делал, что ждал звонка Назара. Через сорок минут Назар возвращается в номер гостиницы и ложится в постель. Вентилятор продолжает крутиться — Назар забыл выключить его перед уходом. Барыга что-то плёл об осторожности и резистентности после перерыва, но Назар мысленно шлёт его на хуй вместе с его неуместной заботой. Назару ли не знать это разбадяженное «качество». Да и доза вполовину от прежней. Ещё даже, может, вообще придётся догоняться. Но это потом, если понадобится. Назар гладит локтевую вену пальцем, ощущая такой привычный, хотя и порядком подзабытый, зуд. Вытаскивает из джинсов ремень. Пальцы соскальзывают, немного подрагивая, когда Назар затягивает ремень, обернув им плечо. Затем, сжав кулак, отработанным движением прокалывает кожу над веной иглой на шприце. Вводит иглу под углом в сорок пять градусов и немного вперёд, продвигаясь параллельно коже. Ощущение провала — значит, игла в вене. Теперь потянуть назад поршень шприца — для контроля. Алгоритм вовсе нехитрый. Назар наблюдает как в шприце появляется кровь, причудливо смешиваясь с находящейся в нём жидкостью. Теперь ослабить ремень, разжать кулак и медленно ввести содержимое. Введя весь раствор полностью, Назар откидывается на подушку. С полминуты не происходит ничего. А затем внутри будто взрывается тёплый пушистый шар, растекаясь по венам лопающимися пузырьками. Становится хорошо. Становится спокойно. Становится всё равно на любые проблемы. Проблем не существует. Они исчезают в лопающихся пузырьках. Назара тошнит, но даже блевать как-то приятно, будто он освобождается от чего-то, что мучительно рвало и грызло его изнутри всего несколько минут назад. Назар улыбается, глядя на ускоряющееся вращение лопастей вентилятора. И снова слышит запах сирени. Пение соловьев. Видит кладку и туман над рекой. Видит улыбающегося Волчару. Он стоит совсем рядом — протяни руку, и коснёшься. Назар пытается, но не может даже пальцем шевельнуть. А Володька смеётся и толкает Назара в воду. Тот падает, медленно погружаясь на дно и глядя как преломляется свет над поверхностью реки. Как колышутся водоросли. Как расплывается и исчезает лицо Володьки. Солнце уже не пробивает лучами глубину реки. Становится всё темнее и темнее. Легкие давит — слишком глубоко. Воздушные пузырьки уже не спасают. В груди раздирает и саднит, как будто легкие распадаются на кровавые пенящиеся клочья. Назар захлебывается хлынувшей со всех сторон горькой зловонной жижей. Задыхается, ещё недавно находившись всего лишь в шаге от мечты.