молодость всё прощает

рядом с марком донхек себя чувствует максимально неправильно: будто разорванная фотография, которую пытались склеить с помощью пластыря со спанч бобом. донхека бесит въевшийся в кожу сигаретный дым. хочется соскрести запах подростковых драм с себя и пахнуть так же потрясающе, как марк: мятная жвачка и ненавязчивый дорогой парфюм. хочется быть хоть в половину таким же классным (восхитительным/потрясающим/неземным). мальчишку практически до слёз раздражают собственные острые, покрытые уродливыми синяками коленки, что так бесстыдно проглядывают в прорезях черных скинни. вечный сарказм, под кожу чуть ли не с самого детства вшитый, кажется неправильными, руки – слишком длинными, а внешность – чересчур смазливой. рядом с марком донхек мечтает быть другим человеком для него старшекурсник что-то вроде божества – даже дышать рядом страшно. кислород застревает где-то на пол пути в легкие и возвращается обратно с неслышным «нельзя быть таким красивым». марк ли – персональная трагедия для донхека. придуманная, сочиненная и поставленная только ради него. чтобы помнил, как больно, когда невзаимно. чтобы сердце обратно за семь замков да на десять метров под землю и больше никому и никогда. каждая влюбленность для донхека - маленький армагеддон. а о взаимности у них с марком речи идти и не может: у старшего есть девушка, он видел их однажды вместе (больно до сих пор). у суен (так её звали, кажется) кукольные черты лица и длинные белокурые волосы – богиня в пару к богу. а маленький угловатый донхек максимум на чертенка тянет. марк выводит в тетради иероглифы, показывая донхеку написание и порядок черт, но постойте, зачем слушать и вникать, если можно залипать на чужие руки? длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, чуть выше - серебристые часы на широком ремешке, рукава светлой рубашки закатаны до локтей, открывая отличный вид на сильные предплечьями со вздувшимися венами. донхек со скучающим видом выводит в своей тетрадке «марк ли – мое проклятие» и давит в себе неуместное желание осыпать поцелуями чужие запястья. хочется послать этот китайский куда подальше, залезть самым бесстыдным образом "репетитору" на колени и целоваться. целоваться до безумия, как школьники – неловко и страстно. стукаться зубами друг о друга, кусаться, рвано дышать, хватаясь за чужие плечи, пока земля уходит из-под ног. абсолютное отсутствие людей в холле и тихий низкий голос марка никак не способствуют настрою донхека на учебный лад. с ним хочется говорить обо всем, кроме осточертевшего китайского: о космосе, новом видео любимого блоггера, неоправданно завышенных ценах на салаты в университетской столовой, о том, что любимые сигареты приелись. говорить о сердечных ямах и кратерах, о том, что тошнит от самого себя, выворачивать наизнанку душу, отдаваться полностью, без остатка, потому что от донхека и так не много осталось: он потасканный и потрепанный, жизнью в темном переулке за сотку избитый, и даже стыдно как-то предлагать марку эти крохи, оставшиеся от человека, но больше попросту нечего. - а теперь небольшой тест по пройденному материалу, - не в меру радостно объявляет старший, доставая из своей сумки внушительную стопку листов А4. донхек с тоской смотрит на черточки иероглифов, которые упорно не желают приобретать смысл, и клянется себе в следующий раз подготовиться. он вообще понятия не имеет, зачем ему этот китайский. просто детская мечта, осуществить которую подвернулась возможность, когда кто-то в беседу потока написал «знакомому нужны ученики, никто не хочет?». донхек захотел. на свою голову. марк с улыбкой клацает в телефоне – наверняка набирает суен какие-нибудь зубодробильно слащавые глупости. донхеку тоже хочется, чтоб кто-нибудь (желательно, конечно, марк) строчил ему зубодробильно слащавые глупости (ему просто хочется быть нужным). он наблюдает за счастливой улыбкой на чужом лице, физически чувствуя, как в груди океаном цвета чернил расползается боль: донхека никогда никто не выбирал (он и сам бы себя не выбрал). донхек всю злость, всю боль, все разочарование в выводимые иероглифы вкладывает – лист за листом исписывает одной только фразой wo xi huan ni - «ты мне нравишься». донхекова влюбленность совершенно неправильная, никому ненужная, под ребрами не умещается, грозя разорвать на юнион джек. он давит на ручку сильнее, чем нужно, пачкает ладони пастой, представляя, что пишет собственной кровью (она у него, к слову, тоже черная). словно это поможет. словно так отболит. двадцать минут спустя старшекурсник забирает у него листы. не глядя закидывает в рюкзак и обещает сегодня же проверить. мальчишка расплачивается за занятие, давит фальшивую улыбку, мол, я будущий бог китайского, трепещи, марк ли. - спасибо, - за что? донхеку очень хочется ответить «за то, что ты есть», но он лишь загадочно улыбается и уходит. // дома донхек не знает, куда себя деть. на столе грустной стопкой лежит невыполненная домашняя работа, висящие грузом долги, без сдачи которых его не допустят до сессии, а он, как полоумный, пишет в заметках на телефоне стихи, словно, если зарифмуешь свою «боль» со словом «соль», станет легче. ночью, когда донхек будет курить, пытаясь словить дзен в лунном свете, на его телефон придет сообщение от марка: «последний тест написал идеально». просто иногда даже боги влюбляются в чертят.