Сломанные крылья

Весь следующий день проходит для Кости будто в тумане, но при этом ему кажется, что он блуждает в этом тумане несколько сотен дней, прежде чем наконец перейти рубеж бесконечного сна. Кучаев не помнит, чем занимался, что ел, о чём думал в течение дня, но помнит, что время тянулось для него мучительно — хотелось перевести стрелки часов или просто-напросто закрыть глаза и очнуться уже в другом дне, а желательно сразу через несколько дней, чтобы не тратить нервы и не волновать сердце зря. Следуя старым привычкам и уже предвкушая, как Саша будет ругаться утром, Костя почти не смыкает глаз: отключается на несколько минут пару раз, но практически тут же просыпается. Уснуть ночью перед важным событием? Для Кучаева эта задача ещё с детства кажется невыполнимой. Как можно спокойно дремать, когда завтра тебя ждёт что-то? Что-то важное, что-то невероятное, что-то, к чему ты так стремился? Правильно, никак. Поэтому Костя и не пытается исправить ситуацию, позволяя себе балансировать на грани своей постели и мечт о будущем. Он думает о том, что принесёт ему завтрашний день и теряется в этих догадках. Какие новые знакомства он обретёт и обретёт ли вообще? Как отнесутся к нему футболисты, увидев, что Кучаев не совсем обычный фотограф? Вдруг отношения с коллегами не зададутся с первого взгляда, ведь, по сути, Костя занимает чьё-то заслуженное место? Сможет ли он справиться с грузом ответственности, который ляжет на его плечи, если его каким-то чудом возьмут на постоянной основе? Костя, кряхтя и подминая под себя одеяло, всю ночь переворачивается с боку на бок, пытаясь найти хотя бы один ответ на сотни волнующих сердце вопросов, а сна нет ни в одном глазу. Да ещё и всё тело затекает от неудобных поз. Так и мучается до рассвета, который в шесть утра уже вовсю заглядывает тонкой полоской света в комнату через тёмные занавески. Не в силах больше лежать на одном месте, Костя садится на край постели, пару раз глубоко вздыхает и, помогая себе оттолкнуться руками, решительно встаёт. Кучаев не знает, что конкретно произошло за эту ночь, но он чувствует острое желание сделать хотя бы что-то. Он понимает, что ему совсем неважно что, главное — двигаться (кажется, он впервые за многие дни не боится использовать это слово по отношению к себе). Главное — не стоять на месте. Ведь он ещё на что-то способен, верно? Однако чтобы вырваться из густого тумана бесконечного дня нужно мужество. Нужна отчаянная смелость, чтобы разбежаться и перепрыгнуть через себя. Именно перепрыгнуть, потому что порой шага бывает недостаточно. Внутри него всё вспыхивает. Сердце раненой птицей мечется в грудной клетке, а языки пламени опаляют её перья. Костя стоит. Неуверенно, шатаясь, но сжимая решимость в кулаках, не намереваясь сегодня отступать. Держится. Он бросает взгляд на окно, которое находится от кровати в нескольких шагах. Уже утро, а значит надо раздвинуть шторы, верно? Необязательно ждать Сашку, необязательно брать костыли, необязательно проживать такую беспомощную жизнь. Он может это сделать, может… Кучаев набирает в лёгкие побольше воздуха и делает шаг, начиная с левой ноги. Для него это ощущается буквально как шаг в неизвестность.

«— Шаг в неизвестность — это шаг, который делаешь, не задумываясь о том, что произойдёт после. К нему нельзя быть готовым, его нельзя предугадать или подстроить, потому что ты совершаешь его сердцем, а не разумом. Все твои проблемы в голове, а значит и исправлять их нужно внутри. Понимаешь, Костя? — Понимаю, Игорь Владимирович. Но что же мне делать, если я не могу «подстроить» этот момент? — Ждать.»

На секунду Косте даже кажется, что получилось. На короткий миг перед глазами проносится новая жизнь, настолько яркая и насыщенная, что ослепляет ему путь, а затем… «Ты не сможешь» — с насмешкой озвучивает приговор невидимый дьявол, дьявол, что жил в его голове с малых лет, но лишь сейчас решил показать свою силу, которая оказалась гораздо могущественнее, чем можно представить, и лёгким движением толкает Костю в пустоту. Инстинктивно вытянув руки вперёд, он падает, в которой раз надеясь, что при падении расправит крылья и наконец взлетит. — Костя! Сашка, с растрёпанными волосами и помятым видом, влетает в комнату настолько быстро, что Костя даже не успевает осмыслить, что произошло и почему он распластался по паркету (будто Головин ночевал не у себя, а у Кучаева под дверью). Он смотрит прямо перед собой размытым взглядом, а в висках стучит только колючее «почему?». Почему он позволил себе вновь поверить в себя? Но ответить на этот вопрос Костя не успевает: Головин подхватывает его под руки, и Кучаев делает над собой усилие, чтобы вернуться в реальность, чтобы не сопротивляться. Он позволяет Сашке помочь, позволяет усадить себя на кровать, как маленького ребёнка, и чувствует неприятный привкус горечи на языке. Кажется, это беспомощность. Головин раздвигает те самые проклятые шторы, к которым Кучаев так и не прикоснулся, и впускает солнечный свет в комнату. Однако теперь этот свет кажется Косте не таким уж тёплым и желанным, совсем блеклым, обычным. — Ты как, в порядке? — аккуратно спрашивает Саша, проводя ладонью по лицу и опираясь о письменный стол. Точно. Кучаев ведь разбудил его своим грохотом. — Ага, — «нет, Саш, я устал. Я чертовски устал. Неужели я многого прошу? Скажи, почему это происходит со мной?». Костя шумно втягивает воздух и откидывается обратно на кровать, замыкая руки на груди. Неудачное приземление даёт о себе знать: он чувствует незаметную, даже немного приятную боль в ладонях и в правом колене, как в детстве, когда он с ребятами целыми днями гонял в футбол, сталкивался с кем-то по неосторожности, падал, вставал и бежал дальше. Но эта боль несравнима с тем, что он не чувствует ничего ниже левого колена. — Что… что произошло? Головин редко задумывается над тем, что говорит, но сейчас Костя чувствует, как аккуратно он подбирает слова. Наверное, не хочет лишний раз делать больно ни себе, ни Кучаеву. Конечно, Сашка понимает, что произошло, но Саше необходимо услышать новости из первых уст. Он не хочет признавать, что даже в его душе надежда на выздоровление друга, кажется, гаснет. «Давно пора», — думает Кучаев. — Я встал. Неудачно, как видишь, — горько усмехается Костя, продолжая разглядывать потолок. — Сам встал? — Нет, с Божьей помощью, — пытается отшутиться Кучаев, но Саша пропускает это мимо ушей. В этот момент тяжёлую тишину прерывает мелодия будильника: Кучаев переводит взгляд на стол, откуда издаются звуки. Головин дёргается, поворачивается и инстинктивно отключает Костин телефон, на секунду остановив взгляд на заставке. Его лицо мгновенно проясняется, принимает тот же беззаботный вид, что и всегда. Сашка отличный понимает ситуацию: его не нужно просить дважды, чтобы перевести тему. — Тебе тут поклонницы пишут, — хитро улыбается Головин, уже строя планы на ближайшую свадьбу, мальчишник и всё такое «правильное». — А? Федя? — переспрашивает Костя, приподнимаясь на локтях, и не совсем понимает, почему Сашка закатывает глаза. — Да-а уж, приплыли, — тянет Головин, тяжело вздыхая, и усмехается мимолётной мысли, что — того и гляди! — скоро это восхищение любимым игроком перерастёт во влюблённость. — Я и забыл, что главная поклонница тут ты, — Саша улыбается и кидает телефон на кровать рядом с Кучаевым. — А если бы ты в меня попал? — Костенька, запомни ты уже наконец одну простую вещь: «если бы» не считается, — подмигивает друг, удаляясь из комнаты, а уже из коридора оповещает, что советует Косте скорее раскачиваться, если тот не хочет остаться голодным. Кучаев косится на мобильник и сразу понимает, о какой «поклоннице» шла речь. Он валится обратно на кровать, берёт телефон, быстро смахивает сообщение от Лены, понимая, что сегодня опять не появится в сети, как бы «случайно». Костя сам не знает почему, но отвечать девушке не хочется от слова «вообще», хотя они не ссорились. Просто мысль о новой встрече загоняет его в рамки. Косте бы сейчас с ЦСКА разобраться, мысли свои успокоить, а потом уже… Потом уже и об отношениях можно подумать.

***

— Ты хоть знаешь как туда добираться? — зевая, спрашивает Сашка, прислонившись к стене, и случайно задевает выключатель пятой точкой. Бурча себе под нос, он задевает его повторно, включает свет и разглядывает Кучаева ещё заспанным, но более-менее трезвым взглядом. — Может, — вновь зевает, — мне с тобой съездить, а? Дай мне пять минут, я только оденусь и… — Не надо. Федя обещал за мной заехать, — обрывает его Костя, произнося предложение так, будто это общеизвестный факт. «Да-да, сам Фёдор Чалов, известный футболист и восходящая звезда, заезжает за мной в десять утра каждую субботу, а что?». — Я же говорил вчера, помнишь? — Не говорил, — Сашка трёт переносицу, вспоминая события вчерашнего дня. — Говорил, — настаивает Кучаев, и его взгляд становится жёстким и даже немного обиженным. Парень опирается о шкаф, берёт с полки ключи и кладёт в рюкзак. Затем накидывает его на плечи и бросает взгляд на костыли, что терпеливо ожидают его выхода на улицу у стены. Костя тяжело вздыхает. — А-а-а, да-да, припоминаю. Извини, — кивает Головин и решает не вступать в спор с лучшим другом, хотя не помнит, чтобы Кучаев его о таком предупреждал. Возможно, Костя про себя об этом подумал, а озвучить вслух забыл. Что-что, а такую информацию Саша точно не пропустил бы мимо ушей. Про себя парень делает заметку, что Фёдора Чалова становится слишком много в его повседневной жизни. Костя сухо кивает и вновь обращает взгляд к своим вечным «спутникам», зависая на несколько секунд где-то в своих мыслях. Даже Головин, которого поднять — подняли, а разбудить забыли, замечает, что Кучаев безумно нервничает, дышит часто-часто, а черти на его плечах злорадствуют. Саша в эту секунду безумно хочет отмотать время назад и ответить «нет» на предложение Леры, хочет, чтобы Костя лишний раз не волновался и работал в прежнем режиме, продолжая тяжёлый путь восстановления. Если раньше Кучаев загонялся практически без повода (как считал сам Головин), то теперь причины появились, и, видимо, их будет ещё больше. Сашка и хотел бы сейчас собраться за пять минут и рвануть с Костей хоть на край света (хотя Ватутинки не так уж и далеко), однако он понимает, что будет лишним — его-то в ЦСКА никто не звал, а напрашиваться и перед кем-то унижаться он не станет. Поэтому Головину остаётся сохранять всегдашнюю улыбку и поддерживать друга со стороны. Пускай и через свой нелепый юмор. — Погоди, он что, на машине? — с искренним удивлением спрашивает Головин, едва ли не хватаясь за сердце. Кучаев даже дёргается от неожиданности, поворачивает голову в сторону друга, смотрит на него несколько секунд, будто пытаясь понять смысл слов. Ну или уловить скрытый смысл. — Ну да, — Костя хмурит брови, — а что? — Хм, стра-анно, — тянет Саша, делая максимально серьёзное лицо, а про себя уже наперёд посмеивается с последующей реакции Кучаева, которая всегда до банальности проста: «Саня! Дурак! Придурок!». — Почему же? — Как почему? ЦСКА же кони! — Головин выходит из роли раньше времени и начинает откровенно ржать, потому что Костя смотрит на него с таким искренним доверием в глазах, что Саше даже немного совестно за то, что он такой дурак. — Вот я и думал, что им соответственный — и-го-го! — транспорт выдают, — Саша делает вид, что одной рукой держит узду, а другой поправляет невидимую ковбойскую шляпу, и несколько раз подпрыгивает на месте. Кучаев расплывается в улыбке и качает головой, пытаясь сдержать смех. Его лицо проясняется, и усталый, нервный взгляд становится более мягким. — Чтоб скакали лучше. «Но! Пошла!», — Головин «скачет» до входной двери, тормозит и любезно открывает её другу. — Как придурок, честное слово, — мягко улыбается Костя и, опираясь о костыли, перешагивает через порог. Головин знает, что в словах друга нет насмешки. Напротив! «Я люблю тебя. Мне дорога наша дружба, а твоя поддержка значит для меня всё» — вот что скрывается в этих словах на самом деле. Хорошо, что они оба это понимают. — Почему как? Обидно даже, — произносит он, но Кучаев уже не слышит. Сашка закрывает за ним дверь и с громким выдохом прислоняется к ней, улыбаясь тёплому, щекочущему чувству, что расползается в груди. Головин ловит себя на мысли, что готов быть самым глупым придурком на свете, чтобы только видеть улыбки близких ему людей.

***

Костя спускается к подъезду за пятнадцать минут до назначенного времени, чтобы уж наверняка не опоздать и не выглядеть безответственным в глазах Фёдора. Кучаев со спокойной душой прислоняется к стене, ставит рядом костыли и, щурясь от непривычно яркого солнца, от которого нет никакого спасения в эти утренние часы, достаёт телефон, предпочитая хоть как-то убить время в игре. Кучаев так увлекается прохождением уровня, что не замечает, что к нему почти вплотную подходит человек. Наверное, он бы не замечал его и далее, если бы незнакомец не решил тактично заявить о своем присутствии, прокашлявшись. Костя поднимает голову, но из-за солнце не сразу фокусируется на человеке, а затем, когда картинка проясняется, едва не кладёт смартфон мимо кармана, но, благо, только едва.Как он сразу не понял, что глаза слепит не из-за солнца, а из-за этой чёртовой улыбки? — Доброе утро, — перед ним стоит Федя и аккуратно улыбается, оглядывая Костю с ног до головы, будто делая для себя какие-то заметки. — Ну как, готов к труду и обороне? — Доброе, — отвечает Костя, хлопая ресницами и жадно пробегая взглядом по лицу Фёдора, будто тот является неприкосновенным божеством. — Готов. А ты что-то рано. Мы договаривались ровно в десять, нет? Я опоздал? Прости, я думал, что… Часы, наверное, опять, блин… Костя нервничает и краснеет, как подросток на первом свидании, — и это видно невооружённым глазом. Обычно он не ведёт себя подобным образом — напротив, с малознакомыми людьми держится отстраненно и даже холодно. Однако перед Федей (хотя они мало знакомы) он теряется, путается в мыслях, и сердце от чего-то отбивает ритм. Костя было тянется в карман за телефоном, чтобы проверить время, но Федя перехватывает его руку прежде. Горячая ладонь, прикосновение, невидимый след на коже. Кучаев замирает. На секунду, кажется, он даже перестаёт дышать, и какая-то неземная сила заставляет парня взглянуть в глаза своему собеседнику. Возможно, если бы Костя сопротивлялся этой силе, ему бы удалось избежать будущей гибели и воскрешения одновременно, но он поддаётся искушению и падает на колени перед своим Вдохновителем, чтобы возродиться вновь. Осознание того, что произошло между ними в этот роковой момент, придёт к Косте гораздо позже. Он узнает, какой отпечаток способен оставить один невинный взгляд на сердце, а пока, не задумываясь, он ныряет в омут с головой. — Всё нормально. Кость, ты это… выдохни и не волнуйся так, ладно? Волнение ещё никому не приносило пользы. Друзья ведь могут простить друг другу маленькое опоздание, которого, кстати, даже не было. Мы ведь друзья, правда? Глаза Феди медово-карие, тёплые и, кажется, сладкие, как шоколад. Костя не художник, но он точно знает, что не найдётся в мире такой краски, которая сможет передать этот цвет на листе бумаги. Он не поэт, но знает, что ни одни строки, не расскажут об их глубине. Если глаза — зеркало души, то душа Феди — солнце. — Правда, — отвечает Кучаев и на секунду ему кажется, что Чалов смотрит на него также, что он также обескуражен и смущён, что мысли в голове футболиста также путаются, но это видение быстро проходит. Чалов лишь по-доброму кивает, приподнимая уголки губ в вежливой улыбке, и отпускает его руку. У Кости остаётся невидимый ожог. — Тогда идём? Раньше сядем — раньше приедем. Поверь, тебя ждёт столько всего интересного! — говорит Фёдор мечтательно, воображая что-то в голове и улыбаясь своим мыслям. — Да-да, конечно, — Костя выходит из транса, незаметно трясёт головой, берёт костыли и хромает за Федей к машине, смутно понимая, что сейчас вообще происходит. Волнение, переживания и страх будто разом отходят на второй план: они расползаются по тёмным углам сознания, боясь вспыхнувшего крохотного лучика надежды. Кучаев чувствует спокойствие, будто волны мыслей в голове наконец приутихли. Но, как известно, затишье бывает перед бурей. Несмотря на сопротивления и отмашки Кости, Чалов незамедлительно помогает ему устроиться: открывает дверь, ждёт, чтобы Кучаев сел, затем забирает костыли и кладёт на заднее сиденье. Костю эти действия слегка напрягают и даже заставляют вновь почувствовать себя беспомощным, потому что… Потому что он не девчонка какая-то, чтобы за ним ухаживать. Однако это чувство быстро проходит, ведь в действиях Феди нет никакой насмешки или жалости — он делает это искренне, от чистого сердца. — Пристегнись, — улыбаясь, Федя занимает своё место у руля и показывает фотографу пример, щёлкая ремнём безопасности. — Учти, вожу я ещё хуже, чем играю, — говорит он, подмигивая Косте. — Я не говорил, что ты плохо играешь, — непонимающе хлопает глазами Кучаев и не отрывает взгляда от футболиста. Костя, которого жизнь изрядно помотала и научила слишком серьёзно относиться к вещам, не понимает шутки. Он хмурится и думает: «Как это так? Фёдор Чалов плохо играет? Да в каком месте?». Разве Фёдор Чалов, который за последние несколько лет добился больше, чем Костя Кучаев за всю жизнь, может плохо играть? Бред. — Ну да, — пожимает плечами Федя, смотря в зеркало заднего вида, — это ведь я сказал. Нужно иногда уметь посмеяться над собой, — и они трогаются с места. Сашка, наблюдая за этим в окно, провожает машину тоскливым взглядом. Первые пять минут они едут молча. Кучаев медленно переваривает происходящее и пытается включиться в реальность, а Чалов, украдкой бросая обеспокоенные взгляды на фотографа, фокусируется на знакомом маршруте к тренировочной базе. Однако находящийся рядом с ним человек не выходит из головы, и Фёдор определённо попал в его сети. Костя кажется Феде каким-то чудным. Загадочным, будто не от мира сего, но именно это и притягивает к нему — желание разгадать, понять и узнать ближе, найти точки соприкосновения и услышать его историю, которая определённо должна быть услышанной. Прошлой ночью Чалов думал о том, чем же Кучаев так его зацепил и почему он чувствует с ним невидимую обычному человеку связь. Да и как возможна эта связь, если они почти не знакомы? Он мысленно возвращался к их первой встрече, прокручивал в голове моменты и не находил ровным счётом ничего такого, что возвышало бы Костю над остальными. По своему поведению и манере общения он был обычным парнем-фотографом, каких в мире ещё тысячи, но была у Кучаева особенность, которая сперва заставила Федю сомневаться в его профессионализме, а затем сыграла решающую роль при принятии решения. Травма — вот что так зацепило Чалова. Зацепило не просто её наличие, а то, что Костя будто не замечал все неудобства, продолжал жить и заниматься любимым делом. Он не ставил на себе крест и не позволял обстоятельствам сломить себя — это то, чему Федя хотел бы сам научиться. — Кость, а как ты заинтересовался фотографией? Как ты понял, что это именно то, что тебе нужно по жизни? — неожиданно спрашивает Федя, решая как-то разнообразить тихую поездку и узнать чуточку больше о своём новом друге. Кучаев отрывает взгляд от окна и поворачивает голову в сторону футболиста. Чалов начинает было жалеть о своём слишком поспешном вопросе, но внезапно видит на губах Кости искреннюю улыбку и понимает, что сделал шаг в верном направлении. — Тебе ответить честно или придумать какую-нибудь необыкновенную историю про врождённый талант и детскую мечту? — по-доброму усмехается фотограф, внимательно рассматривая своего водителя и красно-синюю эмблему на его груди. Утренняя тревога Кости куда-то исчезает, и он чувствует себя максимально спокойно в машине с тем, кем ещё совсем недавно мог восхищаться только через экран телевизора. — Ну желательно честно. Терпеть не могу ложь, — Чалов кидает быстрый взгляд на собеседника, отвечая ему мягкой улыбкой, и возвращает его обратно на дорогу. — Что ж, тогда я не могу ответить на твой вопрос, — загадочно отвечает Кучаев и вновь отворачивается к окну. Костя не особо любит затрагивать тему его увлечения и того, как он к нему пришёл, ведь ему, по сути, рассказывать-то нечего, и он этого стыдится. Обычно Кучаев старается избегать подобных вопросов, но Феде он врать не хочет. Он чувствует, что Чалов его поймёт и вовсе не осудит. — Почему же? — Потому что я никогда не интересовался фотографией, — просто и без вранья отвечает Костя. Чалов хмурит брови, не совсем понимая этот ответ, и Кучаев, предвидя это, продолжает: — Я в том плане, что мне не нужно было пробовать себя в разных сферах, чтобы понять, что конкретно я хочу дать этому миру. Я всегда любил фотографировать, ведь для меня это были не просто красивые картинки, а чувства, моменты и истории, хранящиеся в них. Разве не удивительно то, что мы можем запечатлеть свою жизнь в фотографиях и увидить её со стороны? Это… это будто всегда было со мной, понимаешь? — глаза Кости загораются ярко-ярко, как лампочки на новогодней гирлянде, и Федя неожиданно для себя вновь верит в чудеса. В чудеса и неожиданные встречи, предназначенные самой судьбой. Чалов узнаёт в этих словах самого себя. Этот огонь, эти чувства — всё так до боли знакомо ему. Правда Федя говорит так не о фотографиях, а о футболе, но суть остаётся той же. Они оба горят. Их сердца полыхают, кровь кипит, грудная клетка лихорадочно поднимается-опускается, ведь внутри бушует то, что нельзя остановить, то, что способно преодалеть любые преграды. Это страсть к жизни. Это мечты. — Да, Кость, я тебя прекрасно понимаю, — мягко улыбается Чалов, чувствуя, что наконец поймал одну волну со своим собеседником, и Костя определённо чувствует это тоже. — Правда? — Ну конечно! — Расскажи, — спокойно просит Кучаев, а Федя повинуется приказу. — Ну-у, я примерно также футболом с детства грезил. Всё время допоздна играл со старшими ребятами во дворе, а когда родители купили мне свой собственный мяч — у-у, сколько посуды было разбито, сколько любимых маминых ваз, — Костя, представив эту картину, легко смеётся и смотрит на Чалова с таким блеском в глазах, что второму даже становится неловко от столь повышенного внимания. — Тянуло и понимал: хочу. Вот хочу — и всё, хоть убейте меня. Хочу всю жизнь по полю бегать, «мячик гонять», как у нас любят выражаться. Плевать — стану я популярным футболистом или даже до ФНЛ не дойду. Хочу от ворот до ворот игру чувствовать, хочу с мячом не расставаться, хочу трибуны слышать и в эмоциях своих утопать… Родители сперва думали: «Ай, да ладно, он ребёнок, вырастит — наиграется». Как видишь, до сих пор либо не вырос, либо не «наигрался». Такие вот дела-а, — заканчивает свой небольшой диалог футболист, стараясь не открывать взгляда от дороги, но всё-таки мельком поглядывает на своего спутника. Сложно сказать, какие мысли проносятся в голове у Кучаева в этот момент, но лицо его приобретает вид задумчивый. Возможно, он проводит параллели между собой и тем, что сказал Федя. Или представляет себе маленького Чалова, который разбил очередную вазу и теперь оправдывается перед мамой. А, быть может, делает для себя неожиданное открытие: Фёдор Чалов — такой же обычный человек, как и он сам. Со своими проблемами, переживаниями, неуверенностями. Он не идеален, как и любая другая публичная личность, он тоже начинал свой путь с нуля, не надеясь на успех, и прошёл через много-много трудностей, чтобы оказаться там, где он стоит сейчас. Кто знает, что у Кучаева в голове, если он сам ни черта не понимает? — Знаешь, — начинает Костя после двухминутного молчания, — по сути, мы можем быть кем угодно, если действительного этого захотим. Это всё в нашей голове: все страхи, неуверенности, преграды… Я восхищался твоей игрой, когда ты только попал в основу. Ты для меня некий пример того, что я тоже мог бы чего-то достичь, но не справился… Уверен, что станешь великим футболистом, — Кучаев не улыбается, но его слова идут от чистого сердца, и Федя читает в его взгляде нечто большее, чем просто «всё получится». Федя видит в его светлых глазах «я в тебя верю». Но как отдать Косте взамен хоть частичку его бесконечной веры во всех, кроме него самого? Задача не из лёгких, но Чалов готов попытать удачу. — Обещаю, что стану, но! только после того, как увижу твои работы на обложках самых модных журналов, — Фёдор улыбается во все тридцать два, видя как Кучаев сперва хмурится, немного «зависает», а затем до него доходит смысл сказанного, и его щёки от чего-то загораются румянцем. — Но… — А всё! — Что всё? — хлопает ресницами Костя. — А надо было раньше думать! Если уж связался со мной, то будь готов к тому, что просто не будет. Я не люблю только получать энергию от людей, понимаешь? Мне нравится отдавать и открываться. Не может быть так, что я «великий футболист», а ты «у меня не получилось, я ничтожество». Я не позволю тебе с такими мыслями дальше по жизни идти — нельзя так. Будем выбивать из твоей головы дурь всякую. Мячом, если понадобится. И я не шучу! Они оба молча смотрят друг на друга, а затем неожиданно заливаются смехом, искреннем, дружеским и необычайно важным для них обоих. До Ватутинок ещё минут десять езды. Солнце стоит высоко в небе, и от его ласковых лучей не скрыться даже в салоне автомобиля. Оно проникает внутрь и незаметно растапливает оставшийся лёд между парнями, открывая дорогу новому. Теперь они смеются вовсю. Говорят, перебивая друг друга, обо всём на свете: о мелких, но таких важных вещах, начиная от футбола и заканчивая шоколадками по скидке в «Пятёрочке» (Костя узнаёт маленький секрет Феди, а именно постыдную любовь ко всему сладкому, но обещает сохранить это в тайне и иногда приносить «нелегальщину» на тренировки, ибо сам питает слабость к шоколаду). Кучаев чувствует себя необычайно легко и свободно с Федей, будто они знакомы давным-давно, будто нет никакой разницы между ними, нет никакой душевной болезни и ограничений, и они оба — птицы высокого полёта, которые готовятся к перелёту через море. Косте даже кажется, что кровоточащая рана на спине потихоньку затягивается, и он вскоре снова сможет расправить крылья, если Федя пообещает немножко его подождать. — Ну вот мы и приехали. Добро пожаловать домой, как говорится, — оповещает Федя, когда они въезжают на базу. Костя затаивает дыхание, а от нахлынувших чувств кружится голова. Кажется, будто всё это происходит не с ним. Всё происходящее напоминает до боли реалистичный сон, который вот-вот должен прерваться. Вот сейчас он откроет глаза и окажется в своей кровати, в комнате, где всегда царит полутьма, где он чувствует себя обузой и мечтает об избавлении от своих страданий, но… Костя (на всякий случай) щипает себя за руку, но ничего не меняется. «Наверное, я просто сошёл с ума. Или… или судьба хоть раз в жизни решила дать мне шанс. Она действительно дала мне шанс», — думает про себя молодой человек и твёрдо решает не упустить его. В этот момент его дверь открывается, и Кучаев только теперь замечает, что Федя находится уже не на водительском месте, а стоит перед ним, любезно открыв дверь и протягивая костыли. Точно… А он уже забыл. — Спасибо, — благодарит Костя и, вздохнув, берёт их в руки. — Аккуратнее, не ударься головой. Давай я помогу? Да, вот так. Рюкзак твой у меня, я до базы донесу, а потом уже сам. Не ссы, камеру твою я точно не сопру. Ну что, идём? — Спасибо, — только и повторяет Кучаев и набрает в лёгкие побольше воздуха, — идём.