На гравии растут пионы

      Чуе пятнадцать, и у него в изгибе локтя расцветает размытый пион — крупный, заливающий краской кожу, переползающий к предплечью и выглядывающий кончиками алых листьев из-под закатанного рукава. Чуя его ненавидит. Пион кажется уродливым, омерзительным, совершенно не подходящим ему. Но метка никуда не исчезает, только иногда неприятно зудит, напоминая о себе. Чуя старательно прячет её под одеждой и внимательно следит, чтобы её никто не увидел.              Чуе пятнадцать, и он плевать хотел на соулмейтов. Эти сказки не для него. И его соулмейт — не для него.              Чуе пятнадцать, и он живёт приказами, защитой вверенного ему и убийствами. Его руки искупаны в крови по локоть, ему не до уродливых пионов и чьих-то родственных душ.              — Никогда не думал, что и у тебя где-то есть? — спрашивает Дазай, внимательно рассматривая едва распустившиеся соцветия морозников на чьей-то оторванной в пылу битвы руке. Морозники совсем крошечные, обвивают запачканное кровью запястье и мертвеют на бледной коже.              — И у тебя, — хмуро бросает Чуя и засовывает руки в карманы. — Не завидую ему.              — На твоём месте, я бы рассчитывал на другое, — Дазай догоняет его, поправляя на плечах пальто. — Например, что мы на самом деле 'мэйты и когда-нибудь умрём в один день.              Чуя закатывает глаза и громко цокает языком:              — Ты что-то путаешь. Двойной суицид — это твоя мечта.              — Одному так скучно, — тянет Дазай и трагично вздыхает.              Чуя понятия не имеет, где у него метка и какая она. Дазай кутается в бинты и одежду. И никогда не показывает больше обнажённой кожи, чем хочет.              Чуе семнадцать, и пион становится чётче, проявляется ярче, что иногда его хочется содрать вместе с мясом. Но кажется, что он прорастёт на голых костях, украшая их алым вместе с кровью и оголёнными мышцами. Чуя иногда трёт его мочалкой, трогает покрасневшее место и долго изучает. Он не хочет знать о соулмейте ровно ничего, но всё равно иногда просматривает колонки поиска 'мэйтов в интернете. Про алые пионы в изгибе локтя — ни слова.              Чуе семнадцать, и он украдкой листает книги и журналы, где есть информация про феномен соулмейтов. Пару раз он ходит в кинотеатр на фильм о них, а потом его тошнит примерно всю оставшуюся жизнь от приторности увиденного.              — Не хочешь его найти? — Мори, откладывая шприц, бережно прижимает ватный тампон к месту укола. Он проводит плановый осмотр, и Чуя абсолютно здоров. Только немного нервный и уставший — ещё бы, он не спал больше трёх часов уже неделю.              — Откуда такая категоричность, Чуя-кун? — слегка насмешливо уточняет Мори, снимая латексные перчатки и откидываясь на спинку стула.              — Никто не обрадуется такому 'мэйту, как я, — фыркает Чуя. Он не льстит себе. Вряд ли где-то сидит романтично настроенная барышня или, может быть, юноша — Чуя не уверен — и мечтает об убийце, который ценит работу и преданность ей больше всего остального.              — А если вы уже знакомы?              Чуя награждает Мори мрачным взглядом, опускает рукав, пряча кляксу пиона, и поджимает губы.              — Тогда тем более.              Мори лукаво улыбается и, делая пометки в медицинской карте Чуи, негромко спрашивает:              — Может, дело в том, что тебе уже кто-то нравится?              Вопрос остаётся без ответа.              Дазай Чуе не нравится. Чуя терпеть его не может. Дазай заносчивый психопат, сноб и просто кошмарный сон. Чуя хочет его придушить при каждой встрече. Вцепиться в тонкое горло, перемотанное бинтами, сломать хрупкие позвонки и удовлетворённо наблюдать, как в карих глазах медленно угасает жизнь. Чуя очень хочет, до дрожи в руках и нервного сглатывания. Но вместо этого он почему-то каждый раз вытаскивает Дазая из лап врага и никогда не говорит: «Какого чёрта? Ты ведь мог освободиться и сам». Он не хочет знать, что ему ответят.              — У тебя волосы отросли, — Дазай касается шеи где-то чуть выше ворота одежды, и Чуя вздрагивает — прикосновение ледяное, словно Дазай умер тысячу лет назад и только что вылез из могилы.              — Тебе какое дело? — Чуя дёргает плечами и сдувает чёлку со лба. Дазай прав, и пусть сейчас он прав в такой мелочи, это всё равно раздражает до скребущих когтей по рёбрам.              — Никакого. Просто факт. Будешь стричься?              Они сидят в гостиничном номере, снятом для задания, и выжидают время, когда к выполнению можно приступить. Они — на другом конце страны, в богом забытой деревушке с одним единственным рёканом на всю округу, который забит под завязку. Свободный номер — только один. Футона, к счастью, два.              — Дазай, отвали. И так тошно, что мне ещё столько времени торчать тут наедине с тобой.              — Думаешь, мне легче? Смею напомнить, у нас с тобой это взаимно.              Чуя молча отодвигается в другой угол и бессмысленно листает ленту новостей в телефоне. Весь интернет твердит о том, что премьер-министр наконец нашёл 'мэйта. Чуя только пренебрежительно фыркает. Он не завидует. Ни капельки.              Ночью после задания они возвращаются в номер вымотанные до предела. Чуя, не раздеваясь, падает на футон и утыкается носом в подушку. Он хочет проспать несколько дней подряд, но вместо этого спит только два часа. И просыпается от холодных касаний к своей шее сзади — ровно в том же самом месте, где Дазай прикасался к нему утром.              — Руки убери, — хрипло шипит Чуя.              — Где у тебя метка?              — У тебя в заднице, Дазай. Ты разбудил меня, — Чуя резко оборачивается и от неожиданности отшатывается — Дазай слишком близко. Пододвинул вплотную футон, лежит рядом и даже не планирует отодвигаться, прикладывая пальцы теперь к щеке Чуи.              — Мне было одиноко.              — Ты грёбаный мудак, — Чуя смахивает его руку с лица и морщится. В уголках губ Дазая мелькает смутная улыбка.              — Если я мудак, то, полагаю, мне можно сделать вот так.              Он приподнимается, нависает над Чуей и слишком медленно опускается к его лицу, давая возможность оттолкнуть. И Чуя хочет. Очень хочет. Главное, он может. Он сильнее и, честно говоря, Дазай практически ничего не весит, даром, что выше почти на голову.              Но он не отталкивает и не отодвигается сам. Он кладёт ладонь Дазаю на затылок и резко притягивает ближе, потому что медлительность его бесит.              Губы у Дазая влажные от дыхания, тёплые и умелые. Чуя позволяет себе отключиться от реальности на целую вечность — на самом деле, на три минуты и сорок семь секунд — и только потом с силой отпихнуть его от себя, вытирая рот тыльной стороной ладони.              — Ничего примечательного. Не удивлён, что ещё никто не согласился на двойной суицид с тобой.              — Ты слишком строг ко мне, — Дазай тихо смеётся и переползает на свой футон.              Чуя вжимается затылком в подушку и жмурится. Губы горят, но внутри всё горит сильнее, чешется, зудит, разрывается. Рядом сопит замотанный в бинты Дазай, довольный и получивший своё. И Чуя думает, что его так легко сейчас убить. Просто прижать подушку к лицу и надавить, потерпеть несколько минут. И жизнь наладится. Внутри перестанет свербить неприятное чувство, ненароком задевая лёгкие и желудок, сжимающийся в болезненных спазмах.              Бабочки в животе. Какая чушь. Вороны-стервятники, раздирающие когтями внутренности — это точнее.              Чуе семнадцать, и он до сих пор не видел Дазая без бинтов.              Чуе восемнадцать, и пион прожигает кожу алым заревом, ставит на ней клеймо и каждый день напоминает о своём существовании болезненным зудом. Чуя расчёсывает его по ночам, скребёт пальцами до крови, но ничего не помогает.              Чуе восемнадцать, и Дазай уходит из мафии без объяснений и прощаний. Чуе плевать, его беспокоит метка и то, что его рука скоро превратится в кровавое месиво. Чтобы забыться, он пьёт вино, с особым рвением уезжает на задания и совсем не вспоминает о Дазае.              Все вокруг о нём говорят, а Чуя даже не думает. В этом есть своя прелесть.              — Кто-то хочет, чтобы ты его нашёл, Чуя-кун, — Мори внимательно рассматривает разодранный пион, осторожно крутит руку Чуи и смазывает заживляющей мазью. — Три года прошло, как он появился. Тебе пора начать его искать.              — Плевать мне на него, — Чуя нервно дёргает плечами.              — Три года назад ты пришёл в мафию. Ты не думал…              Чуя поднимает взгляд на Мори и отрезает:              — Нет, не думал.              Это не Дазай. Он никогда не видел его метки, но он уверен — это не Дазай. Если бы был он, то с его исчезновением внутри Чуи поселилась бы пустота, но он пьёт вино почти каждый вечер, расчёсывает руку и не думает о Дазае.              Чуе двадцать два, и в изгибе его локтя пион кровавого цвета. Яркий, с кривыми ободранными лепестками, доставляющий только неудобства.              Чуе двадцать два, у него тысяча мёртвых тел за плечами, кровавая метка на теле и никакого соулмейта. Он счастлив. Он любит свою работу, он предан ей и не хочет ничего менять. Ему понятна миссия Порта, он принимает её почти десять лет назад и уверенно несёт вперёд, не собираясь сходить со своего пути.              То, что он делает — правильно. Это во благо. Как ложь, которая бывает во благо, так и защита тоже бывает во благо.              Чуе двадцать два, когда в его жизни вновь появляется Дазай. Без приветствий, без извинений за вторжение с ничуть не изменившимся прищуром. Появляется сначала висящий на цепях, а после в квартире Чуи — и снова без извинений. Чуя бьёт и не промахивается — прямо под дых, а после локтем по спине. Дазай сгибается пополам, но от следующего удара уворачивается.              — Я тебя не приглашал, — шипит Чуя. Кофейный столик сломан, стекло бокала хрустит под ногами, а красное вино впитывается в белоснежный ковёр, оставляя на нём такой же уродливый след, как и у Чуи в изгибе локтя.              — Я и не очень хотел приходить, — улыбается Дазай и невзначай роняет ополовиненную бутылку с вином. Ковёр приходит в полную негодность. Чуя толкает Дазая к стене, замахивается кулаком, но вместо наглого лица только прошибает дыру между гостиной и спальней.              Тяжело дыша, он смотрит на Дазая и хочет оторвать себе руку — пион разгорается с новой силой, прожигает кожу и рукав, но внутри горит сильнее — от ненависти. Чуя вжимает плечи Дазая в стену, и что-то хрустит. Дазай слегка морщится, но тут же перехватывает Чую за запястья и меняется с ним положением.              — Предлагаю закончить с играми на этом, — шепчет он куда-то в ухо, и мурашки стекают от затылка за пояс штанов. Чуя шумно дышит, разгорячённый гневом и короткой дракой. В нём клокочет ненависть и рвутся наружу вороны, уже вдоволь насытившиеся прогнившими внутренностями.              Поцелуй выходит рваным и болезненным. Оба кусаются, царапаются и не дают поблажки. Чуя рычит, Дазай хрипит. Стоны — отчаянные и злые. И кровать под ними натужно скрипит пружинами, прося о пощаде.              Они засыпают здесь же — в неряшливо раскиданной постели, смятой и влажной. Чуя отключается моментально, но просыпается, стоит раннему солнцу заглянуть в окно через щель между задёрнутыми шторами. Чуя чувствует дыхание Дазая позади себя, тепло его тела и ему отвратительно. Пион не даёт устроиться удобнее и впасть в небытие, и Чуе приходится приподняться.              Он оглядывается назад и изучает в рассветных лучах Дазая, лежащего на животе. Волосы на его затылке спутались, открывая заднюю часть шеи, и бинты слегка смялись, развязались, обнажая совсем небольшую полоску кожи. Но этого достаточно, чтобы разглядеть на позвонках небольшой кроваво-красный пион с рваными лепестками.              Надо же. То же самое, но на другом месте. Чуя чувствует, как внутри всё окончательно умирает.              Он знал, что они не соулмейты, надеялся на это, но рука так болит и зудит, что облегчение не накатывает. Дазай — последний человек, чьим 'мэйтом Чуя хотел бы быть. Но если бы…              Он прикрывает глаза и укладывается обратно, закрывая глаза. Внутри пусто и совсем никак. У воронов не осталось пищи, они сдохнут от голода уже завтра. Чуя хочет вымести их пернатые трупы и ампутировать себе руку.              Сзади копошится Дазай, прижимается со спины и рвано дышит в затылок. Чуя делает вид, что спит, и Дазай делает вид, что верит. Только закидывает руку поперёк его тела, негромко и недовольно вздыхая из-за попадающего на кровать солнца. И сухими губами касается позвонков на шее — прямо на том месте, где у него самого лохматый пион.              Близко. Очень близко. Ранило. Но не убило.              — Я рад, что это не ты, — еле слышно шепчет Дазай.              — Я тоже.              Чуе двадцать два, и он очень хочет, чтобы убило.