Кто исцеляет целителей

      Тёплым днём на озере их было вечно двое.       В нежных утренних лучах блестела волосяная леска. Исчезая под толщей воды, она дрожала, изредка ею тревожимая.       И не томило безветрие — по небу густо плыли облака, то и дело затмевая ласковое солнце, вновь и вновь обнажающееся из-за ватных краёв. И вдалеке тихо пели певчие птицы…       По озёрной глади неспешно ступал Спаситель. От лёгкой Его поступи расходились тонкие обручи кругов, качая поплавок, и нет-нет — растворялись тёмные капли, быстро исчезая средь воды. Худые руки Его в мокрой перевязи осторожно сновали вниз, рассыпая прозрачные брызги, легко вытягивали что-то незримое на поверхность и отпускали ввысь. С ладоней Его и стоп текла розовая вода, и на неё сплывались рыбы. Андрей ловил их с причала и складывал в глиняную чашу.       Рассеянный, он упускал пескаря за пескарём. Затем покорно наматывал волос на руку, улыбаясь, сменял наживку и опускал леску обратно.       Слаще не было зрелища — Спаситель в рассветных лучах, легко ступающий по озёрному зеркалу. Длинные светлые одежды Его намокали и липли к ногам. Солнце высвечивало профиль Его лица, покойный, печальный. С пальцев Его срывались капли, и озеро ловило их, как ловили Небеса своих детей, отправленных Его руками.       Руки эти страдали. День и ночь кровили незаживающие стигматы. Андрей крепко перетягивал их чистой тканью каждое утро, и каждый вечер полоскал стянутую кровью перевязь в холодной озёрной воде. Рыбы пили Его кровь. А Он ел рыбу и не преумножал их хлеб, разучившись ходить по земле — так же, как Андрей разучился молиться.       …после мученической смерти ангел водил его по Адской земле и по Райской земле, и ни в одном уголке мира духовного не почувствовал Андрей присутствия Спасителя своего. Не нашёл Андрей Спасителя и в Раю, где отпускали его грехи и душу саму — в самое тихое и спокойное место. В нём о старом ремесле напомнило светлое озеро близ бревенчатой хижины, и Андрей, как сердце желало, удил рыбу в тишине и одиночестве, пока однажды не увидел, как Он, Звезда Утренняя, ступает вдалеке, оставляя за собой длинный след, тяжело оседающий в водяной толще.       Спаситель шёл к нему, простирая руки не во всепрощении, но в жгущей душу мольбе, и с рук Его густо капало, а печальные глаза не мироточили — роняли горькие человеческие слёзы.       Андрей потерял свою удочку, вскочив на ноги, и опрокинул глиняный горшок, полный улова, и сам чуть не кинулся в бездонное озеро, едва сумев удержаться. На руках отнёс он Спасителя в свой дом, и путь их был отмечен живою кровью Его, и наутро ало расцвёл дивными кáпельными бутонами.       Спаситель держал на душе неподъёмный вес всех грехов человеческих, но весил будто ребёнок, истощённый болью и мытарствами. Рай не принял Его, не раскрыл перед Ним Восточных Врат, ведь Отец оставил Его, на секунду усомнившегося в воле всеотцéвой. Отец позволил человечеству утонуть во грехе и изничтожил Дух Святой, а Сына своего обрёл на вечные муки, что страшнее адовых, и отвернул свой взор от Него.       По образу и подобию Отца были созданы люди, и своим же созданиям уподобился Отец, забыв о том, чего сам желал и во что веровал.       Слушая тихий рассказ, содрогаясь от ужаса, перевязывал Андрей промытые стопы Спасителя, перевязывал его длани, а после, в ноги безвольные бросившись, ими же поднят был. Улыбка Спасителя нежнее была лунного света, а слова Его чище капли росы; светло улыбаясь, просил Он увидеть не Бога в Нём и не Учителя, но друга, и трапезу разделить, как прежде, за одним столом, но не делить никогда более на двоих молитву, к коей глух стал Отец Его.       И Андрей клялся, на Его же крови клялся и на своих же слезах. После — оставил Спасителя отдыхать и сам отправился до леса. Он собирал целебные травы, вязал их пучками и складывал в плетёную корзину, рвал дикие цветы и после переплёл их в два венка. Один повесил над дверью, на пустующий гвоздь, а второй положил в изголовье постели.       Спаситель касался их изо дня в день, и те сызнова свежо расцветали.       С тех пор Андрей обрёл Бога в собственном Раю, слабого телом и сильного духом, с тихим голосом и оглушающим взглядом, нежно молчащего по утрам, долго говорившего днями, сладко смеющегося в вечернем сумраке и горько плачущего по ночам. Андрей собирал им лежанку каждый день — за ночь ткани и травы напитывались густой кровью. Андрей долго омывал руки по утрам — Спаситель цеплялся за них и сжимал до боли, и Андрей держал Его и дрожал вместе с Ним, истово стараясь привнести покой в Его мятущуюся душу.       Спаситель не желал помощи больше, чем Андрей бескорыстно дарил Ему, но не сумел не внять его мольбам. Он позволил на руках нести себя к озеру, на ноги опускаясь лишь у воды. Ничего Андрею в тягость не было, кроме вида Его страданий, — всеми силами успокаивал и радовал он Его, собирал цветы и травы, из которых, мешая с рыбьим жиром и печной золой, готовил целебные мази, растил колосья и молол их, моля Спасителя не терзать израненные руки трудом.       Спаситель же каждое утро обхаживал гребнем и плёл его рано поседевшие волосы в тугую косу, оставляя в них кровяные капли, вплетал цветочные стебли, а с затылка срезал пряди и вязал их в лески, невидимые рыбе.       На волос Андрея и кровь Его клевал их нехитрый улов. Андрей уходил с причала к полудню, без желания оставлять Его, но счастливый быть Ему полезным. В грубо смолотой муке он пёк пойманную рыбу и печалился о тех, кого ловил тем временем Спаситель. Чёрные души своевольно утопших порой подвивались Спасителю под ноги и жгли их, пока тот, полный горечи сожаления, не прогонял их обратно к бездне. Его рукам были подвластны лишь утопленные и случайно утопшие. Со светлой грустью поднимал он в небо детские невинные души, что легче прочих стремились в Рай. Там верные ангелы принимали их в свои объятия — те, чьи нимбы всё ещё светили чистотой и непороком. Спаситель рассказывал, какой тьмой окрасились нимбы множества из Небесного Войска. Глубже любой черноты была та, что сияла над вечно бесстрастным челом архангела Михаила — палача, ведомого рукой Отца.       После трапезы, скормив крохи птицам, полным доверия к их рукам, Андрей вновь перевязывал Спасителю раны, пока Он тихо рассказывал о крупицах праведного добра и сонме зла на человеческой земле, что чувствовало Его всеведающее сердце. Чем больше проходило дней в их безвремии, тем страшнее были Его рассказы, беднее на радость. И вместо этого Спаситель принялся рассказывать об удивительных землях, которых Андрей никогда не видел, и о диковинных животных и птицах, которых Андрей никогда не встречал, о книгах, которые люди пишут, и песнях, которые люди поют. Он никогда не говорил о храмах и новообретённых святых, словно и не было их вовсе. Андрей догадывался — были, но угодные Отцу, — и хоть ему и молились неустанные верующие души, свет их неотвратимо тускнел.       Спаситель касался костяшками его ребёр и просил верить, что покуда на Небесах стучат сердца, подобные этому, мрак не поглотит человечество, а земли Рая будут полниться чистыми душами. Андрей обнимал Его за худые плечи и всем собой чувствовал стук единственного в мире этом Сердца, что было достойно считаться святым.       Они ловили до вечера, и в сумраке, озарённом языками пламени и мерным сиянием, что исходило от Спасителя и текло, как живое, к самым тёмным местам, Андрей играл Ему на колюке, стараясь повторить Им напетые мотивы.       Свежесобранная лежанка всегда пахла терпкими сонными травами. К ночи Андрей возносил лишь одну молитву, кончиками пальцев чувствуя, как улыбается ей Спаситель. Он молился за то, чтобы зажили к утру стигматы, но некому было исполнить его мольбу, и кровь пятнала их обоих, ткани и травы постели мокли в ней, окроплялось узорами дерево половиц. Исцелить Спасителя мог лишь Отец Его, что был к Нему глух и слеп.       В один из дней Спаситель сплетал Андрею волосы и сказал, что настанет час, в который Он созовёт всех оставшихся преданных вере ангелов и сразит Отца в священной войне. За ним не станет и Ада, и исстрадавшееся в тирании человечество получит долгожданный покой в посмертии, не обязанное заслуживать его строгой верой и муками гибели.       Сердца людей были из плоти, а дух их слаб и прожжён заблуждениями. Овцы невиновны в том, что рождены о четырёх ногах, — в каждом сотворённом грехе был повинен лишь Всеотец и его слепое всевластие.        — Ты пойдёшь за мной? — просил Спаситель несмело, и дыхание Его, сбитое и дрожащее, тревожило пульсирующий висок.        — Я пойду, — невидяще касался Андрей его запястия. — Я пойду в любую сторону, что Ты укажешь.       Андрей не подумал, что станет со Спасителем, когда Он спасёт людей во второй раз, какая участь постигнет Его, когда Он займёт положенное на Небесах место, — Спаситель ответил его необрётшейся мысли:        — Я не стану Богом, но останусь человеком, таков мой выбор. Лишь человеку доступно выбирать. И я уповаю на твой: будет ли он в том, чтобы после всего разделить этот Рай со мной, как ныне, и не оставить меня…       Спаситель не видел слёз Андрея, — но Он плакал вместе с ним, чувствуя его душу, единственную столь открыто и беззаветно любящую, полную самоотречения и вверенную Ему. Навеки отданную Его пробитым греховным рукам.       Грядущая битва, что обязана была стать страшнее прежней, повлёкшей изгнание Люцифера, случилась много позже — но и сейчас, и тогда…

…тёплым днём на озере их было вечно двое. С причала рыбачил апостол Андрей, Спаситель — ходил по воде…