Маленькая, но важная деталь

Q: Почему именно «Дети Гелиоса»? Почему не любое другое название? Рейтинг: R Особые предупреждения: Отсутствуют

~~~

Есть вещи, которые Вон не забудет никогда. Одно из самых страшных воспоминаний за последние несколько лет никак не выходит у него из головы. Оно отпечаталось четкой картинкой на обратной стороне век и каждый раз, закрывая глаза, Вон видит его — охваченная огнем орбитальная станция поломанной игрушкой падает куда-то за горизонт в окружении приближающихся к планете (судя по размерам и количеству) спасательных капсул. Вон стоял под палящим солнцем посреди пустыни и, смотря на открывшуюся картину, чувствовал ужасный холод. Он помнит, как практически не задумываясь взял курс на предположительное место крушения, надеясь, что не найдет среди обломков своих друзей, и молясь Богу (в которого никогда не верил), чтобы все было хорошо. Хотя «хорошо» и то, что он видел перед собой, вещи определенно несовместимые. Этого не было в планах. Все, что происходило дальше, было в разы хуже. Еще не добравшись до самой станции, Вон стал натыкаться на приземлившиеся капсулы. Какие-то были открыты и пусты, какие-то настолько жутко покорежены и деформированы, что заглядывать в них не было никакого смысла. Постепенно Вон встречал все больше и больше выживших — кому-то приходилось помочь, кто-то справлялся сам, но каждый из них вел себя по меньшей мере неадекватно. По скромным подсчетам Вона, из выживших он насчитал около 300 человек (а если быть точным, то 327), из которых многие получили травмы и ранения, и абсолютно все были в шоке. Шок проявлялся у людей по-разному. Самое жуткое, что запомнилось Вону, это группка людей, яростно жующих комья земли и песка. Были и те, кто отчужденно тыкали мысками дорогих ботинок во все встречные обломки, не реагируя на оклики и прикосновения. И те, кто просто сошел с ума, не выдержав таких перемен — работники Гипериона и так находились в состоянии стресса большую часть жизни, подобного было вполне достаточно, чтобы сломать их окончательно. Некоторые из них бездумно оборвали собственные жизни прямо у него на глазах. И это было жутко. Вон понял, что если сейчас не сможет привести их в чувства, они просто погибнут. Через день, два или три — умрут жестокой болезненной смертью, потому что от старости на Пандоре по-другому не умирают. А Вону, знаете ли, больше не хотелось оставаться в этом проклятом месте одному. Самым сложным для невысокого Вона было обратить на себя внимание. Его редко замечали работники его же отдела, неловко натыкались на него в коридорах и игнорировали все, кому не лень, что было довольно привычным делом на Гелиосе и нисколько не напрягало. Но здесь и сейчас Вон действительно жалел, что ничем не выделяется из серой массы выживших. Кроме, разве что, поразительной ясности сознания и кое-каких навыков выживания на Пандоре. Вон пытался говорить с ними, пытался помогать, но вскоре понял, что это бесполезно — они не хотели его слушать, не понимали, зачем надо куда-то идти, собираться вместе и, тем более, помогать. Как можно думать о чужом горе, когда свое собственное намного важнее? Вон перестал пытаться. И начал делать то, чем занимался последние несколько дней — выживать. Его четкие уверенные действия были замечены не сразу, но постепенно вызывали интерес все у большего количества людей. Вон ходил от одной капсулы к другой, отдирая части внутренней обшивки салона и складывая это в небольшую кучку, повторяя это действие раз за разом. В какой-то момент он ощутил на себе слишком много взглядов и остановился, заметив, что окружавшие его человек 50 с любопытством (и непонятной мольбой в глазах) наблюдают за ним. Вон окинул их взглядом и едва заметно вздохнул — это должно было сработать. Этой ночью они разбились для удобства на несколько групп, каждая из которых окружала небольшие (но жутко вонючие) костры, разведенные из горящих материалов обшивки, пиджаков, женских колготок и всего, что удалось собрать. Некоторым выжившим оказали помощь другие — неохотно, неуверенно, но оказали. Потому что Вон сказал, что так нужно. Потому что он один из всех представлял, что им нужно делать, чтобы выжить. Потому что только в его глазах они увидели ту упорность и уверенность, которой им так не хватало, чтобы снова появилась надежда. Лежа в эту ночь у костра Вон не мог спать. Перед глазами снова и снова вставали картины прошедшего дня. К своему удивлению, он смог собрать выживших. Смог заставить их работать на общее благо и впервые в жизни его кто-то действительно слушался. Их действия были во многом бездумными — как у детей, которые выполняют просьбу взрослого, не особо понимая (хотя, может, и догадываясь), зачем это нужно. Вон думал, что оставшиеся в живых работники чем-то действительно похожи на детей. Они кричали, плакали, стонали, издавали нечленораздельное бормотание, неловко и бессмысленно двигали уставшими телами, валялись по земле, ели ее, дрались и по неосторожности калечили себя и друг друга. Самые настоящие дети. Вон никогда не хотел детей, потому что понимал, что такую ответственность на своих плечах он не вынесет. Сейчас же в одночасье у него появилось 327 великовозрастных детей, и ответственность за взятую инициативу мотивировала его не сдаваться. И они сделали это. Они отстроили как могли себе новый дом, научились и продолжали учиться, менялись и с каждым днем приобретали все больше уверенности, но Вон видел в них все тех же потерянных гиперионовских клерков каждый раз, когда они обращались к нему с вопросом или за советом. И он снова и снова брал на себя ответственность за принятые им решения и судьбы людей. — Хм, я тут подумал. Если они — Дети Гелиоса, а ты — их предводитель, значит ли это, что ты их папочка? Воспоминания медленно отпускают Вона и он переводит взгляд на Риза, который честно старается не смеяться. Они смотрят друг на друга какое-то время и не выдерживают, заливаясь искренним смехом. — Я ведь уже говорил тебе, что ты придурок, да?