Нечто большее

— Я хотел попросить об одолжении, — Курапика даже еще не успел договорить, как Леорио выставил ответные требования: позволить немедленно себя осмотреть, сопровождая все шутками о том, что едва разглядел Курапику под костюмом. Курапика знал, что в последнее время, несмотря на усиленное питание для поддержания себя в форме, теряет в весе. Но когда Леорио стиснул его талию ладонями, не ожидал, что его указательные пальцы легко сойдутся на позвоночнике. — Все очень плохо, — цокнул Леорио, разжимая руки до того, как Курапика сумел возмутиться бесцеремонностью. — Стань судовым врачом на судне, следующем на Темный континент, — вместо этого выпалил Курапика. На лицо Леорио на миг набежала тень. — Как доктор я не могу отпустить тебя одного в таком состоянии, — просто ответил он. — Я даже еще не сказал, что сам еду, — вставил Курапика, злясь на смущение, почему-то вызванное этим ответом. Хотя спорить, когда ты так легко добился цели, было не только странно, но и глупо. — Тогда я останусь тут, — пожал плечами Леорио. — Темный континент, принцы, королевская плата, сокровища… — продолжал убеждать Курапика, не понимая, чего это он ведет себя так, будто ждет от Леорио окончательного, решительного отказа, хотя сам приглашает его. Путешествие таило такие опасности, что могло стать последним. И у Курапики не хватило совести проделать его в одиночку. Он снова пользовался одним из друзей, ставя личные цели выше. Ставя месть выше его жизни. Это мучило и топило в неизбывной печали. — Плевать на них, — Леорио потянулся, расплываясь в улыбке. Даже блеск его очков казался веселым. Курапика невольно приподнял уголки губ в ответ, ощущая свое лицо жалкой маской, готовой растрескаться в любой момент. — Эти приключения, конечно, прибыльны и интересны. Да и потом, есть шанс прославиться на весь мир! Но это далеко не основной мотив… Судя по всему, Леорио был хорошо наслышан об экспедиции. К тому же, он казался действительно откровенным. Это не могло не подкупать. — Так это в первую очередь ради меня? — Курапика задавал вопрос, просто чтобы не выдать теплую радость, почему-то промелькнувшую в эмоциях. Он вот-вот бы улыбнулся по настоящему. — Даже не сомневайся. Когда Леорио обнял его, Курапика ощутил, как дрожат губы, словно у готового заплакать ребенка. И эта дрожь передается всему телу, как и прильнувшему Леорио. Следовало бы отстраниться, но так долго обходившийся без физического тепла Курапика припал к его плечу, пахнущему теперь дорогим одеколоном, убеждая себя, что это всего на незаметное для них обоих мгновение. Леорио крепче обвил его талию руками, просто уже до неприличия сильно. Бесяще неприлично для дружеского объятия. Он всегда раздражал Курапику, представляя себя не тем, кто есть на самом деле: добрый, готовый самопожертвенно снять с себя для друзей последнюю рубаху, и, не обладая равной им силой, готовый умереть за них. В мыслях Курапики промелькнула Лелут, и внутри все сжалось до острой боли. К ней Леорио тоже жаждал прикоснуться и выглядел при этом таким заинтересованным, таким оживленным, что до сих пор становилось противно. Но все же Леорио был совершенно не похож на того алчного человека, которого Курапика увидел когда-то на экзамене. Он был совсем не таким и теперь, когда наклонился к замершему Курапике так, что их дыхание смешалось. Теперь Леорио выглядел рассудительным и взрослым. И куда более холодным. Но по его губам этого было не сказать — Курапика едва не воспользовался нэн, когда Леорио уверенно поцеловал его. Не готовый отвечать, не решивший — уместно ли теперь толкаться, позорно дергаться, либо же нанести серьезный удар, Курапика позволил языку Леорио проскользнуть к себе в рот и коснуться собственного языка. Это напоминало стремительный удар молнии. И отчасти — горячий душ. Ничуть не вызвало отторжения и будило томительное желание продолжения. Мягкий, наполненный нежностью поцелуй Леорио показался коротким, как случайное прикосновение. — Извини, — расслышал Курапика за своим шумным дыханием. Теперь-то жаловаться уже было глупо. Курапика, представлявший себе свой первый поцелуй совсем иначе, лихорадочно искал выход из неловкой ситуации. И ему показалось самым лучшим попытаться сделать вид, что ничего не произошло. Теперь он попробовал отстраниться, но Леорио не разжал рук. — Давай немного расслабимся, а то ты словно помирать собрался, — проговорил он, заглядывая Курапике в глаза с таким видом, словно был способен рассмотреть оттенок, на который они сменили цвет под линзами. Сердце билось почти так же бы быстро, как когда Курапика убивал. — Я не исключаю возможности, что мы не вернемся, — проговорил он так холодно, словно речь шла о совершенно посторонних людях. На эти треклятые глаза едва ли не наворачивались слезы. — Все однажды помрут, как врач говорю, — Леорио улыбнулся, и Курапике снова захотелось его ударить. Курапика знал это как никто другой. — Зачем? — только и выдавил он, адресуя это единственное слово всему и сразу. — Знаешь, — было очевидно, что по своему обыкновению не замечающему собственной бестактности, Леорио трудно подбирать слова, — потому, что хочу. В смысле… ну это… Слышать жалкое блеяние от доктора, прекрасно сведущего во всех физиологических процессах, было невообразимо неловко. Видимо, сам понимая это, и не придумав ничего умнее, чем оставить объяснение на жесты, Леорио вжался в Курапику бедрами, так, как поступают лишь с теми, кого желают. Ни разу не занимавшийся в своей жизни сексом, Курапика мог наконец сейчас вот узнать — какого это. Но он не смел, это отталкивало его от друга, почти как смерть. Как он потом будет общаться с ним? Как потом сможет продолжить жить, зная, что тот обнимает кого-то другого? Ведь невозможно поверить, что он всем предпочтет Курапику, неумелого и неловкого, будто сделанного из камня. — Мне этого мало, — почти через силу сознался он. — Я же надменный ублюдок. Погряз в неприемлемых для этого мира принципах. Я… Мысли Курапики смятенно перемешались, и он затих, сгруппировался, как перед боем, сглотнув горечь, подступающую к основанию языка. Он не намеревался сознаваться ни в чем произнесенном, но удержать чувства внутри оказался уже неспособен. Честность почти приблизила его к собственным идеалам, но в тоже время она морально опустошила его, едва ли вновь не делая человеком, потерявшим все. Леорио мог не понять, он мог отдалиться, он мог больше никогда… Курапика давно знал — потерять близкого хуже, чем потерять глаза или даже жизнь. Но никто и никогда еще не отказывался от него. С любимыми людьми Курапику разводила смерть, и теперь он толкал к ней самого дорогого для себя человека, зная, что без его присутствия рядом у него самого, так на самом деле уставшего от постоянной борьбы, ничего не выйдет. Толкает, требуя при этом, чтобы его любили в ответ, как сам он любит — до этой позорной дрожи, до этой отодвинутой почти на самые задворки сознания мысли, что после мести у него может быть хоть что-то, способное наполнить жизнь новым смыслом. Зачем нужны сопливые чувства, когда ты отправляешься в путешествие, вполне способное обернуться гибелью? Откуда взялась ранящая непримиримость к мысли, что Леорио рассматривает его точно так же, как Лелут? Почему было бы просто не принять открывшуюся возможность, не обременяя себя этими глупыми мыслями, словно мало было уже имеющихся несчастий?.. — А я и чувствую нечто большее, — спокойно ответил Леорио.