Останешься до утра?

Whenever I'm alone with you You make me feel like I am home again Whenever I'm alone with you You make me feel like I am whole again

Всякий раз, как я наедине с тобой,

Я чувствую себя как дома.

Всякий раз, как я наедине с тобой,

Я чувствую: я снова целый.

В дальнем углу над книжной полкой, у самого потолка, кусочки краски отваливались от стены, порождая причудливые формы и вызывая желание угадывать в них разных животных и птиц, как это по обыкновению делается с облаками. Пыльно-зелёный оттенок краски, казавшийся почти серым в пасмурные дни, не обновлялся уже несколько лет, и стены пошли тонкими трещинками. Пахло пылью — с книжных полок, из недр старого дивана, от давно не стираных занавесок; и уютом — от заваренного крепкого чая, дымящихся в пепельнице окурков. За окном шёл проливной дождь, шумно стучал по крыше и по стёклам, проникал внутрь через щели старой рассохшейся оконной рамы и капал на подоконник. Ральф подошёл к окну, держа в руке жестяную посудину, и подставил её под капли, которые немедля принялись звонко колотить по дну жестянки. В другой руке была чашка горячего чая, предназначавшаяся Большой Птице. Стервятник аккуратно принял её из рук Ральфа. Он сидел забравшись с ногами на диван, его массивные ботинки валялись рядом на полу. Ральф оперся на стол и, скрестив руки на груди, смотрел в желтые хищные глаза. Птица смотрел на него в ответ, стараясь не моргать. Их встречи в воспитательской комнате стали непростительно частыми. Близился выпуск, и они оба старательно не строили планов на будущее. Удивительно, как эта комната стала такой привычной, особенно если принять во внимание, что здесь когда-то произошло. Для Стервятника эти воспоминания были покрыты пылью и туманом. Он помнил свою боль, каждый невыносимый кусочек её, помнил своё отчаяние и как оно забиралось под кожу, помнил руки, крепко державшие его на самом краю безумия, но совершенно не помнил этот диван и этот пыльно-зелёный оттенок стен. Та ночь ассоциировалась с Ральфом, с его металлическим взглядом — не с этой комнатой. С чем ассоциировалась она у Ральфа, было Птице неизвестно. Чай был допит, и чашка оставлена на кофейном столике. Стервятник прижимался к Чёрному Ральфу всем телом, обняв его за талию, теплые руки обхватили в ответ его острые плечи. Стервятнику приходилось подниматься на носочки, чтобы дотянуться до желанных губ. Это было нелегко с больной ногой, и он чувствовал, как крепко держит его Ральф. Терпкий вкус чая и сигарет проникал в него через поцелуи, руки пылали от прикосновений к чужому телу. Иногда Стервятник ловил себя на мысли, что забывает в этих касаниях своё горе. Словно Тень его всегда оставалась за дверями этой комнаты. Ему было больно признаться в этом самому себе, но наедине с Ральфом он иногда чувствовал себя целым. Поцелуй прервался, сбившееся дыхание Стервятника растворялось в вечернем полумраке комнаты. — Останешься до утра? — спросил его Ральф. Стервятник кивнул. На подоконнике звонкие капли превращались в маленькое булькающее озеро.

Whenever I'm alone with you You make me feel like I am young again Whenever I'm alone with you You make me feel like I am fun again Всякий раз, как я наедине с тобой,

Я чувствую, что снова молод.

Всякий раз, как я наедине с тобой,

Я чувствую себя веселым.

Солнце светило все ярче с каждым днём. Играло на молодых листьях, ползло искристой змеей по стволу дуба, поминутно подрагивая и изменяя форму. Нагревало чёрную землю и заставляло золотые пылинки плясать в воздухе. Настойчивое, оно проникало всюду, даже в давно немытые окна, затянутые листвой десятков растений. Пронзало мрак и духоту третьей классной комнаты, делало листья и цветы ярче, чем они есть, являя миру новые оттенки изумрудно-зеленого. Глаза Птичьего Папы настолько привыкли к зеленому, что он мог бы видеть Рыжего за стёклами его очков, но не позволял себе этого из вежливости. Стервятник тщательно перемалывал пахучие сухие листья. Удивительно, как легко можно спрятать в этой тесной оранжерее один небольшой, но горячо любимый многими уставшими путниками куст. Дверь со скрипом отворилась. Стервятнику не нужно было оборачиваться, чтобы узнать шаги Р Первого, его запах, биение его сердца. Ральф с грохотом подтащил к себе стул и сел напротив. Он ничего не сказал по поводу занятия Травяных Дел Мастера. Только ленивый не знает, что выращивает в своём саду Большая Птица. Стервятник протянул Ральфу самокрутку, но тот покачал головой, и Птица, пожав плечами, закурил сам. Они вели неторопливую беседу о бренности бытия, слова перетекали от одного к другому, сплетая между ними паутину тепла и доверия. Солнце играло изумрудными цветами на этой паутине, и воздух будто дрожал. Ральф рассказал историю о том, как намедни столкнулся с Табаки в коридоре и какие тяжкие телесные оставил на его ноге громыхающий Мустанг Шакала. Ральф не стеснял себя в выражениях и Стервятник смеялся. Неприлично смеяться над подобным, но он знал, что Р Первый рассказывал именно для этого. Смех щекотал внутри грудной клетки, желтые глаза блестели, задорно, как и должны блестеть юные глаза в самый солнечный день. На душе было очень легко, а в голове пусто. Смех Птичьего Папы — редкое сокровище, окрашенное солнцем.

Whenever I'm alone with you You make me feel like I am free again Whenever I'm alone with you You make me feel like I am clean again Всякий раз, как я наедине с тобой,

Я чувствую себя свободным,

Всякий раз, как я наедине с тобой,

Я чувствую, что незапятнан.

Дверь в бильярдную была притворена, изнутри доносились лишь глухие удары шаров. Вокруг в коридорах ни души на добрый километр. Все знают: когда Р Первый берет в руки кий, мешать ему не стоит. Стервятник тихонько просочился внутрь и закрыл за собой дверь. На душе скребли кошки, да так сильно, что казалось, будто они скоро продерут себе выход где-то между лопатками. В такие минуты Стервятнику хотелось быть одному или Не Здесь, но он не мог отказать себе сейчас в желании коснуться тёплых рук Чёрного Ральфа. В бильярдной было темно, свет давала лишь одна длинная лампочка над столом. И надоедливо гудела, иногда моргая. Ральф наклонился к самому столу и сосредоточенно целился в побитый временем шар. Время не пощадило и стол: лак с ножек слез, бока столешницы отполированы телами, темно-зеленое сукно протерто местами до белесых проплешин. Кий резко ударил по шару, тот с грохотом врезался в стенку, отскочил, глухо встретил соседа, и они оба откатились в разные стороны, не попадая, впрочем, в лузу. Ральф выругался себе под нос. Бледные пальцы, унизанные кольцами, коснулись его спины, и Стервятник присел на край стола, пристраивая трость рядом. — Не идёт? — поинтересовался он. — Очень даже идёт, — возразил Р Первый, отложил кий и обнял Стервятника, зарываясь носом в его волосы. — Где ты был? Не видел тебя весь день. — Не хотел портить столь чудный день своим присутствием. — Брось, — строго сказал Ральф. — У тебя снова приступ самоуничижения? Губы Стервятника болезненно скривились. Ральф смотрел в его глаза, смотрел очень спокойно. Стервятник был пропитан вязкой болью, внутри истлевала мука, под ногтями скопилось зловонное отчаяние, а по венам его текла ядовитая ненависть — к миру и к себе самому, к Ральфу, к Максу, к Дому. Он знал, что Р Первый видит это, понимает это и принимает. И каким бы грязным Стервятник не казался самому себе, для Ральфа он будет незапятнан. С ним Стервятник мог кричать и смеяться, ненавидеть и мечтать, дышать свободно. С ним он мог жить. Хотя бы здесь и сейчас. Раздражающая лампочка мигала все чаще, погружая на доли секунд пылкие поцелуи во тьму, неумолимо напоминая, что для них выбрано неподходящее место. Ральф оторвался от нетерпеливых губ, пытаясь взглядом отогнать разъедающую обреченность Большой Птицы. — Ты любишь меня? — спросил вдруг Стервятник. — Хоть чуть-чуть? Голос его внезапно осип, как будто задетая запретная тема встала поперёк горла. Ральф улыбнулся. — А тебе хватит чуть-чуть?

However far away I will always love you However long I stay I will always love you Whatever words I say I will always love you I will always love you Неважно как я далеко — моя любовь к тебе навечно.

Неважно сколько буду здесь — моя любовь к тебе навечно.

Каких бы слов я ни сказал — моя любовь к тебе навечно.

Моя любовь к тебе — навечно.

Темный коридор казался невероятно огромным, когда в нем не было никого. Недавно окрашенные в белый стены и траурные рамки на них словно переносили Могильник сюда, вызывая стойкое желание отвернуться и бежать. Но Стервятник не бежал. Сжатый в ладони зубчатый кусочек надежды заставлял сердце биться. Темные глаза напротив заставляли его биться отчаянно. Ральф не знал, что творилось на душе Большой Птицы, но от всех этих удушливых прощаний, пережитых ими в спальне четвёртой минуту назад, в горле Чёрного Ральфа застрял плотный ком неизбежности. Стены отдалялись друг от друга и от них двоих. Стервятник чувствовал, будто бесконечно падает, оставаясь на месте; размазанная тушь щипала глаза. — Останешься до утра? — тихо спросил Р Первый. Звенящую тишину разбавляла мелодия далекой флейты. Стервятник кивнул.