Приговор

— Симптомы отступили и не проявлялись уже очень давно. Есть основания полагать, что болезнь больше не вернется, — голос Акико был весел, будто она сама избавилась от злосчастного недуга. Рыжик сидел перед ней еще более довольный. Он не мог сдержать улыбку. Пальцы быстро скользили по запястьям. Не нужен стетоскоп, чтобы услышать как сильно бьется сердце мафиози. Акико, следившая также и за ментальным состоянием Чуи, лишь слегка растянула губы, изображая улыбку. Нет, она была уверена в обследованиях и в своей собственной компетенции, но тень сомнения преследовала ее повсеместно. — На этом все. Надеюсь это последний раз, когда мы встречаемся в такой обстановке. Тебе есть что сказать? Мужчина готов был ее расцеловать, но вместо этого рванул с места с такой скоростью, будто увидел в Акико невероятно устрашающего врага. — Даже спасибо не скажешь? — Фраза не дошла до адресата. В комнате осталась лишь пустота. Ёсано перевела взгляд с захлопнувшейся двери на приоткрытую дверцу ее докторского шкафа. Через прозрачное стекло этой дверцы можно было разглядеть необычный образец. Последние несколько месяцев она не сводила глаз со злополучной баночки. Мысли ее раз за разом возвращались к ужасающим обстоятельствам, при которых ей достался образец. Перед глазами пронеслись самые страшные события прошедшего периода. — Прекратите раз за разом спасать меня, Ёсано. Я не в силах больше это терпеть. — Глухим эхом пронеслось в голове доктора. Сердце предательски сжалось. Бедный Чуя. Каждый раз, когда он приходил, его состояние уже было на грани смерти. Он буквально падал в пучину безграничности. Она и сама понимала, что Чуя не заслуживает этих страданий. Но что она могла? Подчиняться приказу: «Сделать все возможное, чтобы не дать ему умереть.» И каждый. Каждый чертов раз, единственное, что она делала — это перезапускала его страдания. Девушка вспомнила как он впервые пришел, даже скорее приполз к ней. По его подбородку и рукам стекали алые капли, перемешанные со слезами. Доктор, испуганная, но уверенная, буквально приказала ему укладываться на кушетку, небрежно пристегнула его и позволила еще несколько минут страдать, прежде чем она сможет его спасти. Через несколько часов он очнулся, умылся от засохшей крови и вытащил изо рта остатки лепестков. После тщательного обследования был поставлен приговор. Его глаза. Такие необычные. Градиентом переходящие из сапфирового в небесный. Они наливались слезами. Даже если внешне он казался хладнокровным, глаза всегда выдавали его состояние. Глаза — зеркало души, его душа была цвета лазурного моря, омывающего горячий песок. Совсем не холодная. Смотреть в них одно удовольствие. Если они не молят о помощи. Если они вот так же светятся, как когда смотрят на объект воздыхания. Но когда прямо в эти глаза говорят о неизлечимой болезни, становится жутко. Они теряют блеск, становятся безжизненными, словно кукольными. Время шло и Акико видела, как эти глаза тратят жизненную энергию. Каждый раз, укладывая их на кушетку, она видела все меньше борьбы. Они не пытались выбраться из бездны. В конце концов, они просто плыли по течению. И сейчас она безмерно счастлива, что смогла вернуть им любовь к жизни. Но надолго ли? Сколько это продлится? Может год, а может пару дней. Она не может дать гарантий, но дает надежду. Девушка тряхнула головой, и заметила как по щекам медленно скатывались слезы. Добрая жалость давала о себе знать. Так трогательно: переживать за каждого своего пациента. Тем временем, Чуя уже несся сломя голову по узким улочкам города, предвкушая долгожданную встречу. В лучах полуденного солнца пряди, вьющиеся у самых концов, казались янтарными, а на носу проявлялись неяркие веснушки. Поцелованный солнцем. Раньше кроме злости это прозвище не могло вызвать ничего, но сейчас, когда слова вылетают из уст любимого человека, они вызывают умиление. Такие теплые. Чуя промчал еще пару кварталов прежде, чем свернул во дворы. Завяжи ему глаза и он преодолеет знакомое расстояние до двери за сорок секунд. А сейчас он, зрячий и полный энтузиазма, доберется за двадцать пять. Еще пять секунд потребуется на опережение соседа, мирно шагающего по своим делам. И там, стоя перед дверью на первом этаже, он наберется смелости и нажмет на продавленную кнопку. Дверь распахнется раньше, чем палец поднимется с кнопки. Чуя вывалит хорошую новость так быстро, как только сможет. Послышатся радостные вопли и глаза цвета шоколадной глазури нальются слезами. Слезами счастья. Предсказания Чуи пошли не по плану, когда его траекторию пересекла соседская собака, сбежавшая от хозяина. Потребовалось по крайней мере шесть секунд на преодоление непредвиденного препятствия. Сосед, у которого резко задребезжал телефон, непроизвольно остановился для разговора и чуть не впечатался в торопливого мафиози. И дверь. Чуя замешкался прежде чем надавить на кнопку, словно его что-то остановило, что-то необъяснимое. Но мафиози преодолел это чувство за считанные мгновенья и вдавил кнопку в стену. Послышались неторопливые шаги и дверь с мерзким скрипом приоткрылась. Чуя, не способный и секунды держать в себе поток эмоций, с яростью распахнул грозную дверь, открывая перед собой неписанную картину: Дазай, то ли сонный, то ли пьяный, в пальто на голое тело переминается с ноги на ногу. Секунда на размышление и они оба уже в квартире. Глухой стук поддающейся двери и никаких свидетелей. — Подожди, я объясню! — Не пытаясь сдержать переполняющие эмоции выдал рыжик. Он по-хозяйски открыл дверцу знакомого бара и выудил оттуда бутылку вина, самого дорогого из тех, что он успел заметить. Открыть бутылку не составило труда. — Бокалы — удел слабых, — вылетело из тех же уст, куда только что вливалось спиртное. — Сначала успокоительное. — Чуя протянул бутылку собеседнику. Дазай бросил неодобрительный взгляд на бутылку, томно протягивая ладонь. — Акико сказала, что я здоров. Абсолютно. Она сказала, что симптомы больше не проявятся и я могу продолжать жить спокойно. Представляешь? — Накахара выпалил все как на духу, даже прикрыл глаза, чтобы язык не заплетался. — Наконец-то, — камнем упало в пространстве комнаты. — Снимем маски. Чуя переменился в лице. Довольная улыбка и блеск в глазах сменились недоумевающим изгибом губ. — Да ладно, не делай такое удивленное лицо, будто ты не понимаешь. Это был всего-лишь театр, поставленный ради тебя. Спектакль имени Чуи Накахары. Мерзость. Что, все еще не осознаешь? Так ты и правда думал, что в влюблен в тебя? Ответом пронеслась лишь тишина. Слова здесь не нужны, ведь она была громче любых слов. Да, черт возьми, он правда так думал. Даже не думал. Был уверен. Разбуди его ночью, и первое, что смог бы выговорить: «Дазай Осаму влюблен в меня.» Вот, что он действительно думал. И сейчас, после этого вопроса, его мир не рушился, скорее исчезал. Бесследно. Боль. Резкая. Невыносимая. Физическая или душевная, неясно. Ощущения, будто в груди медленно плавят паяльником. И этот жар так же медленно растекается по всей грудной клетке, позволяя нервным клеткам выполнять свою первоначальную функцию. И конкретно сейчас, Чуе не хотелось, чтобы его нервные клетки исправно работали. В этот момент хотелось заглушить все лишние факторы. Особенно один очень раздражающий кареглазый фактор. — Прекрати так таращиться на меня! — нечеловеческим голосом, практически прорычал брюнет. — Ты сам во всем виноват. Не моя вина, что у тебя в глотке нашли гребаные цветы. Не моя вина, что мне пришлось играть романтичного идиота ради тебя. И уж точно не моя вина, что ты страдаешь. Ты, черт подери, виноват во всем сам. И все это дерьмо, в котором ты увяз, только твоя вина. Все тем же медленным течением, боль добралась до кончиков пальцев. Охватила каждую клеточку тела. Каждый сантиметр отзывался горячей болью. Челюсти сжались так сильно, что послышался скрип зубов. В горле першило, будто хотелось прокашляться. — И знаешь что, ты всегда, абсолютно всегда был мне противен. Каждая моя клетка ненавидела твои. И хуже всего то, что ты не видел этого. Любовь. Как противно. Я никогда не любил тебя. Раздался звук хриплого кашля. Он раздирал горло, заставляя чувствовать еще больше боли. Во рту уже чувствовался неяркий привкус меди. Всего-лишь кровь. — Кто вообще может полюбить такого как ты? Кто вообще может полюбить ТЕБЯ? Колени непроизвольно трясутся. Стоять на ногах становится тяжело. Кашель не прекращается. Будто тысячи маленьких, но острых, как скальпели, коготков пытались взобраться вверх прямо по глотке Чуи. Но безуспешно скатывались, оставляя после себя глубокие борозды. Эти глаза. Эти прекрасные голубые глаза налились слезами. Изображение в сознании начало размываться. Не в силах держать спину прямо, Чуя уперся ладонями в колени. Кашель не останавливался и на пол упали первые алые капли. Мафиози закрыл рот одной рукой. Через мгновение на ней уже появился яркий узор. И лепестки. Они буквально падали всюду. Они были в крови. В те мгновения, когда кашель приостанавливался, Чуя ловким движением доставал их изо рта, дабы предотвратить удушье. — Как мерзко. Ты жалок. — Нужно быть сильным, — про себя подумал рыжик. Мафиози задержал дыхание, собрал последние утекающие силы, выпрямился и шагнул в сторону выхода. Притормозив лишь в коридоре, напротив дверного проема в соседнюю комнату, Чуя бросил легкий взгляд на знакомую мебель. Сердце, казалось, сжалось до размеров бусины, когда мафиози заметил там незнакомую фигуру в одеяле. Перед глазами вновь встала картина: «Явно помятый Дазай, почти без одежды. Во второй половине дня.» Горло запершило еще сильнее, но Чуя старался изо всех сил держать все под контролем. И только сделав шаг в дверной проем, уже в подъезде, он позволил себе сделать вдох. Бег. Нужно бежать. Как можно дальше. Туда, где никого нет. Туда, где никто не увидит и не узнает.

***

Легкий ветерок едва слышно касался щеки. Размерное течение реки прерывалось дикими звуками со стороны. Неясно, выкашливал Чуя злополучные лепестки или сблевывал. И хотя вокруг был воздух, ни один газ уже не мог проникнуть в дыхательные пути мужчины. Мафиози положил голову на песок. Вода, доходившая до его ботинок, уносила за собой запачканные лепестки. Сопротивляться не было сил. Жить не было сил. И диагноз, что записан в его истории болезни, никогда не сравнится с тем приговором, который поставил ему Осаму. Болезнь вылечить можно, но те слова изменить нельзя. И поутру, когда при странных обстоятельствах найдут тело неизвестного мужчины, соберутся зеваки, спешившие по своим делам. Никому и дела не будет до пары неопознанных лепестков, которые течение не смогло унести за собой.