Вечно

Ласкать её тело, Не зная печали. Шептать её имя, Не помня времён. И в жизни, и в смерти Молить о прощании, Целуя её испоконов веков.

***

      Тогда у него не было имени. Он был обычным мужчиной, обычным охотником — добытчиком, — как и десятки в их колонии. У него была просторная пещера в большой горе, шесть тёплых звериных шкур, груда копий, молотков, и, чем он очень дорожил, ожерелье из клыков побеждённого тигра.       А ещё была она.       Она была такая же, как и он — без имени, ничем не отличающаяся от других, но он всё равно запомнил её: с солнечными волосами, древесными глазами и мягкими, нежными губами.       Кричащая, когда он пытался подойти ближе, вопящая, когда он специально пугал её, выпрыгивая из-за куста, смеющаяся, когда он проводил пальцами по её бокам, тихо сопящая, когда он прижимал её тело к своей груди, укрывая их одной шкурой.       Она была светлой, мягкой и тёплой. Она была его домом, без которого он бы не выжил. Она была солнцем, приносящим ему радость. Она была всем и отныне берегла его главное сокровище — ожерелье из клыков, — не зная, что сама стала ценнее в десятки раз.       Жаль только, что горячая красная вода, имя которой он не знал, пришедшая с верхушки горы, закрыла вход в пещеру. Жаль только, что она не пошла собирать травы и ягоды, а осталась с ним. Жаль только, что он оказался слишком слабым, чтобы её защитить.       Как хорошо, что она погибла первой, не видя его предсмертной агонии и не слыша криков.

***

      Нацу — рыцарь. Обычный-обычный. Рыцарь королевской четы, стоящий рядом со своими союзниками — сотнями таких, как он.       Нацу в меру красивый, в меру сильный, в меру умный, верный… верный он без меры. Верный своему королевству, верный королю и верный принцессе, иногда приветствующей их отряд. Он краснеет, когда она — светлая и чистая душа — с улыбкой машет им рукой, а ещё сжимает кофту у сердца, потому что понимает — она его в «рыцарской одёжке» от других не отличит.       Но почему-то именно его приставляют в личную охрану принцессы.       Нацу считает, что он не достоин. Тут нужен более красивый, более сильный, более умный, а верность… Верности у Нацу через край. Верность собачья, граничащая с обожанием (хотя где там эти границы?).       Он доблестно охраняет принцессу, душит глотки ненужным чувствам и улыбка у него — вроде-как-почти-как-всегда.       Принцесса Люси почему-то краснеет и мнётся, когда его видит, почему-то прячет глаза, почему-то не отворачивается, когда он — обычный-обычный рыцарь — пытается её поцеловать (ради окончательного отказа). Почему-то она шепчет слова любви и, утыкаясь ему носом в основание шеи, прикрывает глаза. «Буду любить вечно.» — пишет она в записке, подброшенной к нему в шлем.       А он оказывается слишком окрылён сильным чувством, чтобы понять, что дарить любимой принцессе фамильный медальон не стоит, что расслабляться нельзя никогда и — чёрт бы побрал его самого — горько платит за свои ошибки.       Потому что у короля есть сильные враги, потому что рыцари не всегда надёжны, потому что предатели есть везде. Потому что главное сокровище правителя и его главная слабость — красавица-дочь. Потому что, глядя на её изувеченный труп, цепочка на шее внимания совсем не привлекает.       Как хорошо, что она не увидит его тело, с мечом в сердце и истекающее кровью, рядом со своей кроватью.

***

      Нацу — граф. Граф с громадным фамильным древом, огромным поместьем и десятками слуг.       К Нацу прислушивается нынешняя королева, Драгнила восхваляют другие графы, а графини, видя его, прячут заалевшие щёки за богато украшенными веерами.       У Нацу есть красавица-жена — горделивая, но добрая графиня — и он целует её руку каждый раз, когда видит. Мужчины-графы фыркают на такое проявление привязанности, их жёнушки — охают от зависти.       А ещё у Нацу есть один маленький секрет — тайна за семью замками, — о котором никто не должен знать.       У Нацу в подвале не винные бочки и не бутылки дорого спиртного. У Нацу в подвале светло и уютно, дверь, выводящая в сад, большой шкаф с женскими вещами, туалетный столик, мягкая и богатая кровать, а ещё — девушка с солнечными волосами.       Он нашёл её на улице. Серую и убогую, без гроша в кармане, худющую, как смерть, и не мог не помочь. Сначала взял нищенку в прислуги, накормил, почистил, приодел; со временем она расцвела — серые патлы стали солнечным светом, земляные глаза — шоколадными озёрами, белая кожа — розовенькой.       Она смотрела на него глазами вечной благодарности и… чего-то ещё.       Он смотрел на неё — счастливую и красивую — и не мог успокоить бешено колотящееся сердце.       Когда Люси — так её звали — узнала от другой прислуги о приезде его будущей жены в поместье, она ничего не сказала. Только вечером, придя в его кабинет, плача и улыбаясь, молила её отпустить.       Она говорила, что не выдержит.       Она говорила, что сломается.       Она говорила, что всё время любила и будет любить вечно.       Он не смог её отпустить.       Так и жили — днём старательно не замечая друг друга, а ночью — обмениваясь нежными поцелуями в одной постели и словами о любви.       Жена его, к сожалению, не была дурой. Жена его, к сожалению, полюбила. Жене его, к сожалению, нужно было выговориться, а семья — самые близкие собеседники. У жены его, к сожалению, слишком любящие отец и брат.       Когда Нацу пришёл к ней — злой из-за расторгнутого брака и ушедших сквозь пальцы договорных, — чтобы высказаться, пока Люси перебирает его волосы, и успокоиться, то не нашёл её. Отыскал только вечером, когда все слуги с ног сбились; отыскал её образ на дне реки — с серой кожей, потухшими глазами, мягкой улыбкой на синих губах и с привязанным к шее булыжником, что тянул её тело на дно.       Как хорошо, что она не видела его — воющего от горя, прижимающего револьвер к виску и нажимающего на курок.

***

      Нацу — крестьянин. Обычный работяга, каких по стране тысячи. Он чистит сараи, ухаживает за скотом Господина, вспахивает поля и собирает урожай.       У Нацу крыша — небо над головой, кровать — стог сена, еда — буханка чёрствого хлеба. Другие жалуются, а его — весельчака с взрывным характером — всё устраивает.       Устраивает, потому что у Господина есть дочь — Люсьена, сердце рядом с которой в его груди отбивает чечетку.       Это она тогда обратила внимание на него — обычного замарашку, — попросила отца принять под своё крыло в качестве зависимого крестьянина и иногда, когда никто не видит, давала немного еды из хозяйских запасов.       А он, глупец, влюбился в свою барышню.       Он чувствовал — знал, — что им не быть вместе. Не дозволено. Противоестественно. Невозможно.       Но поделать с собой ничего не мог.       Смотреть на неё с большого расстояния было огромным дозволением, помогать, когда она просила, невероятной радостью, притрагиваться — счастьем, а слышать от неё — златовласой красавицы с весомым статусом в обществе — слова любви — благословением. — Я буду любить тебя вечно, — шептала Люси, нежась в его объятьях.       И он был счастлив, видя счастливой её.       Счастье его и ослепило.       Барышне внезапно стало плохо и, конечно же, любящий отец послал за врачевателем.       Какого же было удивление всей её семьи — отца, матери и младшей сестры, — когда доктор, замявшись, сообщил, что старшая дочь ждёт ребёнка. Какого же было удивление Нацу, когда, ночью пробравшись в спальню любимой, чтобы сбежать с ней и их нерождённым малышом, его скрутили слуги Господина. Какого же было удивление Люси, когда младшая сестра, всё это время знающая об их встречах и поддерживающая их любовь, мерзко ухмыляясь, указывала слугам на её любимого.       Его не стали пытать, как это было распространено в те дни.       Ему назначили казнь рано на рассвете.       Он стоял на помосте, со связанными руками за спиной, и жалел. Жалел не себя и не о появлении собственных чувств: он жалел только о том, что не смог защитить её — свою горячо любимую женщину — от всех бед в этом гнилом и лживом, полном предателей мире снова.       Со стороны послышались крики и Нацу повернул голову, тут же в ужасе застыв — Люси кричала и плакала, пытаясь подобраться ближе у нему. Её сдерживали другие крестьяне, но она не сдавалась — громогласно требовала, наверное, отпустить его (он не слышал). Её мать стояла у входа в поместье и тоже всхлипывала, очевидно волнуясь о душевном состоянии своей дочери, но не пытаясь идти против воли злого мужа. К его любимой барышне подошёл её отец и начал кричать на неё в ответ — Нацу задёргался в руках палача, ясно ощущая, как он плохого предчувствия скручивает внутренности. Отец отвесил дочери хлёсткую пощёчину и отвернулся, но она не сдалась — бросилась на него с воинственным кличем.       В следующий миг его сердце остановилось в первый раз.       Отец, окончательно разозлившись, оттолкнул дочь от себя, но, похоже, не рассчитал сил: Люси обо что-то споткнулась и упала, ударившись головой о телегу. На её светлых волосах с каждой секундой разрасталось алое пятно крови, а сама она перестала подавать признаки жизни. Испугавшийся Господин бросился к ней, а подоспевший врач, ещё не покинувший поместье, скорбно прикрыв глаза, помотал головой, говоря — «нет».       Тогда его сердце перестало биться во второй раз.       Он не слышал жуткого крика жены Господина и его младшей дочери, не видел засуетившихся слуг позади себя, не ощущал твёрдых досок под коленями, которые подогнулись одновременно с этим «нет».       Перед глазами была она — всё такая же светлая и тёплая, всё такая же любящая, всё такая же счастливая.       Перед глазами была она — лежащая в грязи, с хлещущей из головы кровью и пустыми шоколадными глазами, что не успела закрыть.       В третий раз его сердце остановилось навсегда.       Как хорошо, что она не видела его: на коленях с непроницаемым лицом, не способного осознать произошедшее, и с топором — своими руками совершая предписанную себе казнь.

***

      Нацу — новобранец. Новенький солдат для защиты Родины, для защиты Отечества.       Новый боец самоубийца для грядущей Второй Мировой.       Пройти физическую проверку было просто, вписаться в коллектив таких же — молодых, счастливых, не знающих ужаса войны новобранцев, как он, — ещё проще. Проблема возникла, когда подошла его очередь для медицинского обследования.       Проблема сидела за столом, просматривала его документы и зачитывала сведения под нос. У проблемы были солнечные волосы, шоколадные глаза (цвет которых был заметен даже через линзы очков) и нежно-розовые губы. Проблему звали Люси, и он, всем нутром чувствуя исходящую от неё угрозу, старался не глазеть на неё дольше необходимого.       Как выяснилось позже, Люси была новой медсестрой, а медосмотры в их части почему-то проводились раз в месяц. Как выяснилось позже, она замечала его чрезмерное внимание к своей персоне и ему (он вспоминает свои покрасневшие кончики ушей с содроганием) не мерещились заигрывающие нотки в её голосе. Как выяснилось позже, Нацу был слишком слабохарактерным, чтобы не обращать внимания на её мягкие и сладкие (он начал думать, что они слаще его любимых конфет) губы.       А потом началась война.       Нацу не хотел, чтобы она шла туда: в пропахший копотью и кровью мир, к трупам под ногами и пулям над головой. Люси хмурилась, скрещивала руки на груди и шипела, что она, вообще-то, врач; что это её работа — спасать чужие жизни; что она хочет быть полезной; что «кто, если не я?».       Действительно. Кто, если не она?       И он правда не хотел думать о том, что докторов в их части как минимум пять, а в стране — тысячи. Одним больше, одним меньше.       На поле боя он пытался внушить себе, что она (борющаяся за жизни его друзей в наспех построенном медицинском городке) — никто для него. Не бывает так: раз — и навсегда. Не бывает навечно.       Но, когда сброшенный с самолёта снаряд взорвался прямо по центру общей палатки, Нацу не видел ничего перед собой.       В ушах стоял гул от взрыва, тело будто онемело, а перед глазами была она — с неряшливыми косичками, круглыми очками на носу и шепчащая слова, навсегда отпечатавшиеся в памяти: — Мы идём на войну. Я… очень хочу, чтобы она закончилась поскорее и с минимальными потерями. Но ещё больше я желаю, чтобы в живых остался ты… Только ты, — тогда она улыбалась без вечной хитринки и озорства; тогда он впервые увидел на её глазах слёзы; тогда чувство тревоги в его груди (будто о чём-то догадавшись, на что-то «махнув рукой») окончательно утихло, — Я люблю тебя. Это странно и… страшно, но я правда тебя люблю. Такое чувство, что всегда любила и буду любить вечно.       Неделю назад, слушая её слова и ощущая небывалый прилив счастья, он не думал о том, что может её потерять. В его голове была чёткая картина их возможного будущего: медали героев на полке, топот маленьких ножек по полу с радостными «Бабушка, не поймаешь!» и «Дедушка, так не честно!». В его голове они жили и любили до самого последнего дня.       «В моих мечтах,» — вдруг ясно осознал Нацу.       Он мечтал об этом: о тихой семейной жизни, о праздниках в кругу дорогих людей, о ссорах и примирениях. О конце Второй Мировой, где они оба живы и целы. Он мечтал об этом, но не решился признаться тогда в ответ — не смог.       Никогда, в общем-то, не мог. Как бы сильно не любил.       И теперь, ощущая слёзы на щеках, крича, не желея голосовых связок, сжимая в руках винтовку и не отпуская курок, он бежал навстречу вражеским солдатам, почему-то не чувствую ничего: ни боли, ни страха, ни приближающейся гибели.       Его горло жгло от собственного крика, нос — от запаха смерти, лёгкие — от дыма свинцовых пуль. Перед глазами плыло поле крови и трупов, но в его сознании была только она, а в ушах звенело «вечно», перекрывая все звуки бойни.       А… разве не дыхание смерти в спину он ощущал каждый раз, стоило только увидеть её?       «Интересно… Почему?»       Как хорошо, что она больше не увидит его: покрытого землёй и грязью, с разводами слёз на щеках, с градом пуль, пролетевших навылет, и одной, что застряла в сердце.

***

      Нацу — обычный инженер-технолог. Нацу двадцать пять. У Нацу есть девушка-почти-невеста, загородный дом, доставшийся от отца, и вместительный кроссовер. У Нацу орава лучших друзей, да и сам он — звезда любой компании.       А ещё Нацу снятся сны.       В его сновидениях живёт девушка. У девушки блондинистые волосы, шоколадные глаза, розовые губы и красивое лицо. Она часто меняет платья, но всегда остаётся счастливой, будто время рядом с ним дороже целого состояния. В его снах она мелодично поёт, бегает по полю, весело смеясь, или разговаривает с ним, сидя за столом на балконе. В его снах она безмерно любит его, а он — идя против всех законов морали — её. Сладкий сон начинает напоминать кошмар, когда она говорит, что будет любить его вечно.       Тогда он просыпался в холодном поту, успокаивал свою девушку полной чушью о злых духах под кроватью и, прокручивая сны в голове, уходил на кухню, чтобы сварить кофе.       Если сначала незнакомка появлялась в его снах раз в месяц, то со временем она начала преследовать его каждую ночь. Она стала незримой тенью его жизни: его девушка ненавидела горький кофе, но иногда он, без задней мысли, ставил перед ней чашку гляссе; его девушка любила белые розы, что очень шли её глазам, но на их годовщину он подарил ей алые маки, по полю которых так любила гулять блондинка; его девушка не пользовалась духами с ванилью — единственный запах, на который у неё была аллергия, — но он подарил ей их на день рождения, не осознавая, что именно ванилью пахли его встречи с незнакомой. Лисанна поджимала губы, через силу улыбалась на его искренние извинения и старалась верить нелепым отговоркам вроде: «забыл», «ошиблись на кассе», «всегда хотел посмотреть пойдёт ли тебе этот цвет». Девушка из сна была рядом каждую ночь и каждый день; ровно до того момента, пока он не встретился с ней в живую.       В тот день машина сломалась и Нацу, скрипя зубами, пошёл на вечернее свидание со своей девушкой пешком, через парк, договорившись встретиться с Лис у второго входа. Он почти бежал, когда взгляд зацепился за неё — незнакомку из сновидений. Они остановились, рассматривая друг друга, и он мог поклясться, что она засветилась от счастья при виде него.       Он хотел спросить… спросить какого чёрта видит её в своих снах? Её имя — оно ведь на букву «Л»? Почему… почему его сердце отбивает чечетку, хотя все другие чувства просто вопят «ОПАСНО»?       Он смотрел на неё: видел интерес в шоколадных глазах, блики от солнца в золотых волосах и мягкие как и всегда розовые губы.       Он смотрел на неё: видел море лавы и чёрный дым, видел кровь на ложе и собственную руку, заносящую меч, видел её тело на дне реки и свои дрожащие ладони, сжимающие револьвер, видел багряное пятно в её волосах и свои колени на помосте, видел взрыв наспех построенного медицинского городка и плывущее перед глазами поле, полное трупов.       Он смотрел на неё и вспоминал свои прошлые жизни, где рядом неизменно была она. Где они любили друг друга. Где она погибала, говоря ему «буду любить вечно» и он умирал вместе с ней.       Он смотрел на неё и понимал — их вечно никогда не наступит, как бы они этого не хотели. Да, они любили друг друга и, чёрт бы побрал судьбу, будут любить всегда, но стоит только обрести своё счастье, как оно утекает сквозь пальцы.       Пресловутая «вечная любовь», которую ищут почти все люди на свете, стала их общим кошмаром.       С самого начала он не мог жить без неё — поэтому умирал.       Теперь… теперь он попробует пройти мимо этих глаз, волос и губ. Должен попробовать (потому что если она умрёт на его глазах — он последует за ней снова).       Он открыл рот, собираясь сказать какую-нибудь чушь про остывшие из-за тысячелетий чувства, но не смог — она смотрела на него со слезящимися шоколадными глазами, что он так любил, и улыбалась (прямо как тогда, на дне реки). Она всё понимала и поддерживала то решение, к которому он пришёл — им нельзя быть вместе.       Нацу сжал кулаки, потому что видеть её слёзы было нестерпимо больно; он снова начал идти, но остановился в шаге от неё и, не поворачивая головы, прошептал: — Всё время любил и буду любить вечно.       А после — ушёл к девушке-почти-невесте, кольцо которая теперь никогда от него не получит, не видя, как Люси, сдерживая всхлипы, оседает на асфальт.

***

«…Они были вынуждены любить и умирать вновь и вновь, чтобы впредь не сталкиваться друг с другом. Они были вынуждены любить вечно, проживая рядом только несколько счастливых дней. Они были вынуждены проносить свою любовь сквозь тысячелетия, чтобы однажды просто пройти мимо.» — Люсьена Хартфилия, автор романа-бестселлера «Я буду любить тебя вечно», 2027 год.