Тихо

      Оборачиваясь назад, Рейген ожидает увидеть ямы, мешки, тела, заполняющие территории всех государств, по которым прошлась армия, включающая в свой огромный строй его небольшой отряд. И он почти видит, слышит ропот и тонкий визг падающего вниз очередного снаряда, фонтан из комьев земли и в мутной пенке глаза умерщвленных, устремленных в серое грязное небо. Этот представший и, казалось бы, реалистичный образ воодушевляет его — настолько далеко они зашли.       Но сзади темные стволы деревьев, потные лица рядовых, рассредоточенных по лесу, который казался им бескрайним: прошло уже несколько суток, как они вошли в него. Он, всё ещё в приподнятом настроении, нисколько не расстроившись от удручающего пейзажа, перекидывает своего Маузера через плечо, держа его в руках на изготовку в томящем ожидании неизвестного. Ему что-то подсказывало, что вот-вот они переступят опушку и начнётся что-то поинтереснее, чем стрельба по дичи. Но время неумолимо утекает сквозь пальцы, а конца лесным массивам всё нет.       Рейген погрузился в мысли, убегая от скуки, которая медленно и верно постигала его. Это было опасно для него, он мог не услышать визг ракет, свистки пуль, но перед глазами спокойное зелёное царство и не думало заканчиваться. Ничего не предвещало беды. *** — Na, Junge, wie heißt du? — Рейген на немецком спросил имя, строгим тоном обращаясь к сжатому в угол комку. Он поспешно убирает и прячет ствол за спину, чтобы показать, что не собирается стрелять. Ответа все равно не последовало. Конечно, мало кто отвечал немцу на его вопросы. Час назад они наконец нашли край опушки и рассредоточились по несколько человек по деревне, повинуясь приказу. Сам командир пошел исследовать пустые дома в гордом одиночестве. Ему не нужна компания. Рейгену тоже.       Таким образом, он оказался в низкой лачуге, в первом здании, попавшемся на пути, где было довольно темно. Ничего интересного, поэтому он уже собрался было уходить. Однако, выловив движение во мраке, он насторожился, направляя дуло к потенциально опасному...ребёнку? В худых руках дрожала такая же худая палка, которую смешно было бы назвать оружием, темные, раскосые глаза смотрели в ужасе. Его иссиня-черная челка мазнула по лбу, когда они вместе с Рейгеном одновременно двинулись: он убирал ружье, а мальчик с тихим судорожным вдохом вжался макушкой в стену, прижимая к телу несчастную палку. Мужчина, не особо уделяя внимание к нему, прислушался, продолжая осматриваться, и почувствовал подкатывающее отвращение от запаха, что ударил в нос, и от болезненной худобы мальчика, представшего перед ним. — Ruhig-ruhig, Mob, — немец заговорил медленно, с расстановкой, менее строго. Он в принципе не любил говорить грубо, например, с женщинами, и, особенно, с детьми. Но за годы войны постепенно привыкаешь ко всему, даже к тому, чтобы называть их черным сбродом. Чего он не делал, пока был один, он даже осёкся, но оглядев с ног до головы мальчика другого слова он бы не подобрал.       В блестящих глазах Моба, как его нарек Рейген Аратака, плескалось только непонимание и страх. Они с отрядом никуда не торопились, поэтому, он решил вовсе снять Маузера, неспешно опуская на пол, показывая свое миролюбие. Естественно, такое было наказуемо - оставить в живых и не взять в плен. А в плен они брали только стратегически важные объекты. То есть, высшие чины и подобные. Порою и они не влезали в кузов и их расстреливали.       Монголоидной внешности парень в их число не входил, одновременно с этим не подлежал мгновенной казни. Пальцы Моба разжались и палка со стуком бухнула, поднимая ворох пыли, и он сам обмяк, сползая по стенке. Тем временем, Аратака хлопал себя по форме в поисках фонарика, который благо не сел и желтый луч осветил помещение, дабы лучше разглядеть несуразного противника. Везде лежала густой слой пыли и грязи, видна была дорожка ярких пятен от обуви, размеры которого, скорее всего, совпадали с тем что носил Моб. Пахло ужасно, видимо, из-за того, что здесь когда-то был тайный продовольственный склад. Не всё растащили в побеге, вот и гниёт. И, похоже что, мальчик залез сюда в поисках еды.        На худом теле мешком висела довольно теплая для лета одежда: с закатанными рукавами по локоть пуховик, местами порванный, темные брюки, удерживаемые какой-то веревкой, завязанной на поясе по-простому, великоватые на вид армейские сапоги, но подходящие по размеру. "Стащил их, видать. Ну, и правильно, нечего добру пропадать".       После непродолжительного осмотра и раздумий, ему стало жалко этого ребёнка, как обычно с ним и бывало. Наверное, потому что Моб совсем не плакал и испуг читался только в глазах. Круглое лицо ничего не выражало, читалась некая отстраненность от мира. Очень удивительно для такого возраста, но очень распространено среди детей бушующей войны.