Forever

      У них могло бы даже получиться. Почти получилось. Почти получилось построить свою общую стену, которая могла бы отгородить их от целого мира. Почти получилось быть по-настоящему вместе. Аксель почти привык к тому, что теперь у него не будут спрашивать разрешения, чтобы касаться. Максанс почти привык к тому, что теперь ему дозволена даже та самая запретная родинка на подбородке. Поначалу Орьян привычно вздрагивал от прикосновений к руке, готовый оттолкнуть, но потом позволял взять себя за запястье, аккуратно поднести руку к губам и оставить короткий поцелуй, а затем переплести пальцы. Просто так. Потому что Максу просто захотелось быть нежным. Поначалу он злился, когда хотел вновь раствориться в ночи вместе с парой таблеток на его языке, а его останавливали, прижимали к стене, смотрели властно, будто он зверушка какая-то. Он не привык к такому. Он всегда делал то, что хотел. Но когда в глазах напротив он замечал тёплую зелень, искал мнимое успокоение и оставался рядом, почти не чувствуя себя собачкой на прицепе. Он не привык делать что-то ради кого-то. Не привык меняться лишь потому, что кому-то от этого будет лучше. Но сейчас почему-то впервые решил попробовать. Но даже не для него. Для себя. Просто проверить, сколько продержится. Поначалу Фовель привычно боялся касаться, боялся даже смотреть, но когда понимал, что это его единственный и последний ломаный шанс быть рядом с ним, он переступал. Переступал и брал за руку. Переступал и обвивал руками талию. Переступал и обхватывал ладонями лицо. Переступал и зарывался пальцами в волосы. Переступал и целовал губы. Он не привык чувствовать его так рядом. Не привык ощущать что-то, кроме боли. Не привык верить, но так чертовски привык по тысяче раз доверять Орьяну. Даже несмотря на то, что в конце концов он всё равно уходил. Даже если потом всё равно продолжал навязчиво преследовать. Даже если чувствовал, как сходит с ума от того, что Аксель мог появиться везде. В любой точке мира. В любой точке этой чёртовой вселенной. Оттого, что от него не сбежать. Оттого, что он сам не знает, хочет этого или нет. И он до сих пор опасается. До сих пор чувствует, что что-то не так. Что скоро они достигнут финишной прямой. Что Орьян–лишь натянутая струна, грозящая порваться в любой момент. И Максанс, как никто другой ощущает, что это случится очень скоро. Но ему так чертовски не хочется верить. Он ласкает его, прижимает к себе, мечтая просто стать одним целым, целует в макушку, пытается успокоить себя, даже слыша рваное, безразлично-отвращённое биение его сердца, даже не чувствуя ответных объятий. Он хочет отдать ему своё тепло. Хочет отдать безбрежное счастье, которое испытывает рядом с ним. Отчаянно хочет, чтобы его любви хватило на них двоих. Хочет испить их тревогу до дна. Оттянуть тот момент, когда лопнет струна. Но понимает, что всё стремительнее приближает их к нему. Потому что просто не может по-другому. И в какой-то момент это действительно случается. Фовель открывает дверь квартиры своим ключом, который буквально выпросил у Орьяна, который, наступая себе на горло, трясущейся от напряжения рукой протянул парню связку ключей. Он как обычно проходит внутрь, так по-глупому улыбаясь, словно ребёнок какой-то. Аксель всегда лишь закатывал глаза при виде этого счастья на его лице, потому что сам испытывал только непонятное раздражение, когда множество девушек были готовы бросить к его ногам все рассветы и закаты, чтобы стать хотя бы жалкой однодневкой, что будет ублажено поскуливать под Максансом несуществующей ночью. Только вот они не знают, о чьих стонах он мечтает. Не знают, чьим надрывным голосом он болеет. Не знают, чьими хрипами восхищается. Макс медленно, словно вор, прокрадывается к гостиной, ожидая увидеть Акселя, смотрящего телевизор или бесцельно листающего ленту в инстаграме, как он делал обычно, но оказываясь в дверях видит картину, которая раньше ни капли не удивила бы его воспалённый разум, а сейчас… Сейчас дежавю грустно улыбается внутри него, еле скрывая тень злорадства. Сейчас он чувствует, как предательство внутри расправляет крылья. И в этот момент он понимает, что струна порвалась. Парень понимает, что Аксель ну слишком увлечён своим занятием, что у него нет ни времени, ни желания поощрять вошедшего хоть каким-то вниманием, поэтому Фовель лишь складывает руки на груди и почти спокойно обходит кожаный диван, открывая для себя возможно рассмотреть происходящее сначала в профиль, а затем и в анфас. Орьян расположился на диване между двумя разительно похожими девушками. Нет, серьезно, они были не просто как две капли воды, а как ебучие отражения друг друга. Аксель по очереди влажно целовал каждую из них, и только когда их уста сомкнулись между собой, Акс почтил своим драгоценным взглядом стоящего перед ними Максанса, смотрящего не удивлённо…разочаровано. Он мог ожидать этого. Должен был. И наверное подсознательно всегда ожидал. Теперь это случилось, и он, кажется, был готов. Кажется, ничего даже не почувствовал, господи. Кажется, ничто даже не дрогнуло там в глубине. Вашу мать, он так надеялся на то, что на этот раз наконец-то сможет вдохнуть спокойно. Что сможет быть уверенным в завтрашнем дне. В том, что от него больше не сбегут утром, брезгливо сбрасывая его руку со своей талии. Он по глупости поверил в то, что Аксель–чёртова шлюха–Орьян изменился ради него. И как такое вообще могло в голову прийти? Орьян ухмыльнулся покрасневшими губами, покрытыми влажностью от этих потаскух, одурманено осматривая взгляд Фовеля. — Я прошу меня простить, — язвительно произносит старший, бестактно положив ладони на головы целующихся девушек и отталкивая их друг от друга, чтобы освободить себе полный обзор на нагло развалившегося на диване Акселя. — Идём, — процеживает он, хватая голубоглазого за футболку, но тот выпутывается, не собираясь уходить от своих сегодняшних королев.  — Присоединяйся, — с пошлой улыбкой предлагает Орьян, обнимая таких же обдолбанных, как он сам девушек за плечи, не чувствуя совершенно никаких угрызений совести. Ведь этой совести просто нет. — Воздержусь, — ядовито выплёвывает Фовель, не спеша выяснять отношения и устраивать истерики, потому что знает, чем они обычно кончаются. — Я всегда мечтал трахнуть близнецов, — вдруг блаженно выпаливает Аксель.— Фовель, был бы у тебя брат-близнец – я бы хотел тебя…— мечтательно произносит он.— ну, то есть вас, ещё больше, — договаривает голубоглазый, закатываясь в приступе заливистого, заметно одурманенного травкой, на которой его вечеринка явно не закончилась, смеха. Кажется, Орьян входит во вкус, потому что встаёт с дивана, оставляя своих пассий вдвоём, и подходит к Максансу, смерив оценивающим взглядом от головы до ног. — Ты помнишь, какими мы были раньше? — задаёт риторический вопрос младший, словно за эти натянутые несколько месяцев целая череда жизней успела пронестись перед их глазами. — Как мы трахались на каждом шагу, где угодно, — похабно продолжает он, а пошлая ухмылка вновь расцветает увядшими розами на его лице.— Даже на блядском колесе обозрения, — вновь одурманенно смотря куда-то вверх, выдыхает парень.— А что сейчас? — голос вдруг начинает неприятно царапать слух нотками свинца, который отдаёт злобно-разочарованной горечью. Фовель мог даже ощутить её на вкус.— Сосёмся, как тупые парочки на улицах, за ручки держимся, никакой искры, — с плохо-скрытым отвращением заканчивает свою речь Аксель. — Вроде это и называется отношениями, — безэмоционально выдаёт Максанс, желая просто испариться, превратиться в пепел сигарет, от которых Орьяна так тошнит, слиться с воздухом. Мечтая, чтоб его время на песочных часах просыпало последнюю песчинку, не мучая больше. Не пытая снова. Кажется, никаких оттенков в его словах и нет. Кажется, силы снова покинули его. Кажется, всё снова превращается в ад. «Неужели, это моя ошибка?» — Это называется хуйнёй, — безразлично бросает голубоглазый, словно заставляя Фовеля собирать осколки этих слов с пола.— Нет, ну может кого-то это и устраивает, — спешит добавить он.— Но мне нужно то, что было раньше. Мне нужен тот эффект неожиданности, когда я мог заявиться когда хочу, — искры в его глазах нездорово загораются, возвращая им хитрое сияние, которое Максанс, кажется, не видел десятки лет.— Мне нужна свобода и не нужны эти конфетно-букетные периоды, — громче произносит он, подходя к Максу чуть ближе на трясущихся от дури ногах и смотря снизу вверх.— Мне нужен старый Максанс, который трахал меня у ебучего ледяного окна, а на утро уходил, — смотрит вызывающе, пытаясь напомнить старшему, на что он годен на самом деле.— Мне не нужен сопливый, повёрнутый романтик, — заключает он, перечёркивая этим всё. Кажется, Макс готов упасть без сил прямо здесь. Прямо в этой гостиной, наполненной запахом похотливого отчаяния, которое царит здесь вечно. Даже не сумев гордо уйти, в бесчисленный раз хлопнув дверью, которая, на удивление, ещё не слетела с петель. Даже не найдя сил победно переступить через порог и обрушиться на пол там, когда дверь уже захлопнется не по его воле. Но он лишь стоит на месте, словно приросший. Словно ноги пустили чёртовы корни в этот чёрный ламинат. Будто его оповещают о том, что он снова проиграл. Что его вновь было так просто обвести вокруг пальца. Вдох получается рваным и тяжёлым, но после него Фовель наконец разворачивается, чтобы уйти. Сколько ещё раз он ещё пообещает себе, что это навсегда? Почти дойдя до двери, которую он видел, наверное, больше, чем какие-либо другие двери в своей жизни, парень чувствует грубое прикосновение к своему плечу, а через секунду оказывается прижатым к белоснежной стене, больно ударяясь спиной. Как в таком маленьком теле может храниться такая сила, смешанная с безграничной властью над чужими разумами? Аксель смотрит злостно, голодно. Конечно, он ведь так долго мучился не для того, чтобы Фовель сейчас вот так вот просто ушёл, даже не трахнув его на прощание. Хотя, прощания в планах Орьяна пока не было. Похоже, он никогда не сможет отпустить Максанса. И никогда не сможет объяснить почему. Просто. Так хочется. Так удобно. И пока ещё актуально. Как будто читать несколько томов книги, растягивая своеобразное удовольствие, позволяя себе пробегаться глазами лишь по одной странице в день. Интерес не пропадает, а чувство насыщения каждый раз остаётся лишь еле ощутимым привкусом предвкушения на языке. Голубоглазый властно целует, забирается пронырливыми руками под футболку, прикусывает губы. А Фовель корит себя за то, что не может противостоять. За то, что снова отвечает, не в силах оттолкнуть того, кто так долго издевается над ним. Говорят, что со временем чувства угасают, теряют страсть, изнашиваются, идут по швам, расходятся по разным дорогам, желтеют, словно старые фотографии с погнутыми уголками, что провисели на одинокой стене целую вечность, будучи прожигаемыми любопытно-ностальгическими взглядами или лежащие в альбоме, который пострадал при переезде. Но это пламя будет вечно сжигать Фовеля изнутри снова и снова. Чтобы снова взлететь. Чтобы снова разбиться. — Отпусти меня, — шепчет умоляюще, — Пожалуйста. — Ты же знаешь, — произносит демон, в чьих глазах все кратеры уже затянуло в пучину одного единственного желания.— Этого никогда не случится. Мучай меня. Сжигай дотла. Бей, разбивай меня вдребезги. Испей до дна и снова наполни, чтобы снова испить, и так вечно. Заставь меня измученно упасть на колени, а потом подними к небесам. Отпусти меня, а потом забери обратно. Дай глоток воздуха, а затем вновь задуши всю надежду. Навсегда.