.
12 июня 2019 г., 12:23
Она всё время вспоминает его… моего брата, которого больше нет. Кажется, ни одна минута не проходит без того, чтобы в её взгляде, в едва заметном движении плеч, в привычке отворачиваться к окну, не проскальзывала тень Дженсена. Будто даже когда она смеётся, он стоит где-то за её спиной — в молчании, в памяти, в невыразимом.
Меня зовут Дилан. Мне двадцать пять. У меня есть семья — маленькая, почти камерная, но в этом и её красота. Нас немного, но в связях между нами нет ни фальши, ни формальностей. Мы храним друг друга, как редкие письма, которые перечитывают в дождливые дни. Звучит как начало чего-то светлого, правда? Но в этом орнаменте из спокойствия и забот есть вырез, резкая прорезь, которую невозможно залатать.
У меня был брат. Дженсен. Старше меня на два года. Мы вдвоём учились в Нью-Йорке — в городе, который одновременно и поглощает, и раскрывает. Он был на третьем курсе, когда произошла встреча, изменившая всё. Её глаза были цвета неба, уставшего от зимы. Маленькая, чуть застенчивая первокурсница, которая пришла в не тот кабинет и, поправляя лямку рюкзака, с виноватой улыбкой объяснила свою ошибку. Профессор, едва взглянув на неё, бросил через плечо: «Дженсен, проводи девушку». И он, как всегда, с лёгкой ухмылкой, обаянием, которое притягивало к нему всех без исключения, согласился.
Он нравился женщинам — это было его второе дыхание. Он говорил красиво, свободно, уверенно. Но она... Она смотрела сквозь него, как сквозь витрину с драгоценностями, не испытывая потребности ни в блеске, ни в обещаниях. Я помню, как она поправляла очки, чуть отводя взгляд, и спокойно произносила, что не хочет быть частью его коллекции. Эти слова будто вызвали в брате азарт, граничащий с одержимостью. Он стал внимательнее, стал тоньше, и в его жестах появилось нечто, чего я раньше не видел — желание не покорить, а быть увиденным.
У Дженсена был план. Его нельзя назвать циничным — скорее, отчаянным в своей искренности. Всё началось незаметно для неё: она не знала, что тот парень, который постоянно появлялся в коридорах, на ступеньках, у дверей аудитории, и бросал короткие фразы с полуулыбкой, был моим братом. Он стал фигурой, тенью на фоне её дней, а я — связующим звеном, хотя ещё не понимал, во что всё это выльется.
Я должен был с ней подружиться. Завести разговор, войти в круг её доверия, стать тем, с кем приятно молчать, с кем можно говорить ни о чём и чувствовать себя спокойно. И я справился. Она оказалась открытой, легкой, с тихим юмором, который не бросался в глаза, но оставался в памяти. Мы часто разговаривали: о любимых фильмах, странных привычках, о детстве, которое у неё было полным противоречий. Иногда я провожал её до библиотеки, иногда просто сидел рядом, когда ей хотелось побыть в тишине. Для неё я стал другом. Тем самым, рядом с которым не нужно притворяться.
А для меня она становилась чем-то большим.
Это чувство росло не через порыв, не через вспышку — а как озноб, возникающий изнутри, от прикосновения к чему-то настоящему. Я начал смотреть на неё иначе. И вот — два брата, двое самых близких людей — одновременно полюбили одну девушку. Но я знал: мешать Дженсену я не буду. Он впервые был не просто очарован, не просто заинтригован — он любил. По-настоящему, без привычной игры.
Я продолжал выполнять свою роль. Передавал Дженсену всё, что она говорила: какие цветы ей нравятся — ромашки, какие фильмы она пересматривает — старые драмы с тихими концовками, что она делает в выходные — гуляет без цели, просто чтобы идти. И брат слушал. Слушал с тем выражением, которое я видел у него только один раз — на похоронах отца. Сразу после разговора он мчался за цветами, писал ей короткие послания, старался быть рядом. А она… сначала отстранялась. В её взгляде было недоверие, осторожность. Но я был рядом — и поддерживал, несмотря на то, что внутри всё сжималось. Я любил их обоих. И, может быть, именно эта любовь заставляла меня делать больные вещи — во имя их счастья.
Со временем Джейд — так её звали — начала отвечать брату взаимностью. Сначала — редкими улыбками, потом — сообщениями, а потом… потом я видел их вместе. Видел, как она поправляет волосы, когда он рядом, как смеётся чуть громче, как смотрит на него не так, как на остальных. Дженсен отвечал на это с одержимостью: он больше не подпускал к себе никого. Ни одной девушки рядом, ни намека на интерес. А если какой-нибудь парень слишком долго задерживал взгляд на Джейд, хватало одного взгляда брата, чтобы тот отвёл глаза.
Слухи, конечно, не заставили себя ждать. В университете уже шептались: Джейд и Дженсен — вместе. Их видели на лестнице, в кафетерии, в парке напротив главного корпуса. Объятия, поцелуи — всё было открыто, почти демонстративно. И мне оставалось наблюдать — с чувством, похожим на горечь, которое я прятал глубоко, чтобы ни она, ни он, ни кто-то ещё не заметили.
А что насчёт меня? Я всё ещё был по уши влюблён в неё — ту самую скромную девочку, с мягкой интонацией, чуть растерянной походкой, с привычкой задерживать взгляд на страницах книг дольше, чем нужно. Влюблён так, что порой казалось, дыхание сбивается, стоит ей пройти мимо. Влюблён болезненно, без права на голос, без надежды, но с каждым днём — всё сильнее.
Для неё я оставался другом. Тем самым, рядом с которым можно оставаться собой, говорить, смеяться, жаловаться на усталость, молчать. Мы были близки, но не там, где я хотел быть. Мне было тошно видеть, как она смотрит на Дженсена — с тем особым светом в глазах, который никогда не возникал, когда смотрела на меня. А ведь моё счастье было рядом — буквально на расстоянии вытянутой руки, в её голосе, в её жестах, в её доверии. Но всё это принадлежало не мне.
Я любил Дженсена. Любил по-братски, глубоко, честно. Он всегда был для меня кем-то больше, чем просто семья — опора, ориентир, тот, кто шёл впереди и указывал путь. И я не мог разрушить его счастье. Но я также любил Джейд — по-другому, ярко, неровно, до ломоты. Не мог причинить боль ни одному из них, и поэтому оставался… в стороне. На своём месте. В тени.
Однако это не означало, что я не мечтал. Я хотел, чтобы её внимание было только на мне. Когда мы были в компании — будь то шумная студенческая вечеринка, или просто вдвоём с братом и ею — я стремился найти ниточку разговора, тему, которая бы увела её ко мне, хоть на немного. Я перебивал, вставлял реплики, говорил слишком много, слишком быстро, обо всём, лишь бы удержать её взгляд. Дженсен замечал. И злился. Всё чаще.
А потом… потом он понял.
Я не заметил этого сразу, но в тот день, когда я в очередной раз подошёл к ней, чтобы спросить что-то несерьёзное — как она справилась с заданием, понравился ли ей фильм, — Дженсен вдруг подошёл, мягко обнял её за плечи и проговорил:
— Джейд, милая, оставь нас.
Голос его был ровным, ласковым, но в нём сквозила напряжённость. Он провёл ладонью по её шее — жест знакомый, почти машинальный, но сейчас он будто говорил: «Я здесь. Я рядом. И я замечаю». Джейд, не подозревая ничего, улыбнулась, кивнула и ушла — легко, свободно, как будто не случилось ничего важного.
А дальше — будто щелчок. Брат двинулся ко мне. Не быстро, но уверенно. Он схватил меня за ворот и прислонил к холодной университетской стене — резко, но не с грубой яростью, скорее с тем безмолвным гневом, который появляется у тех, кто чувствует угрозу.
Мне стало страшно. На секунду я подумал: ударит? Но рядом было слишком много людей, и он этого не сделал. Он лишь склонился ко мне, и его голос, почти шёпотом, коснулся моего уха:
— Прости, Дилан, но эта девушка моя. И если ты ещё раз к ней прикоснёшься, будешь иметь дело со мной. Мы ещё поговорим, братец.
Я не сказал ни слова. Просто смотрел на него — на глаза, в которых теперь был не только гнев, но и страх. Страх потерять. Страх осознать, что любовь может быть раздвоенной — у обоих. Он отпустил меня, а я так и остался стоять. Внутри всё сжималось — не от обиды, не от злости, а от беспомощности. Я не чувствовал себя виноватым. Просто не знал, куда девать всё, что во мне болело.
***
И он сдержал слово. Поздно вечером, когда в доме царила та самая тишина, что появляется между двумя ударами сердца, он вошёл. Не торопясь, без лишнего шума, как будто сам не был уверен, нужно ли это делать. Присел рядом — близко, но не слишком. Диван чуть скрипнул, и я почувствовал, как его тело напряглось. Он смотрел вниз, в пол, будто именно там можно найти оправдание всему произошедшему. А я молчал — затаив дыхание, ожидая, какая сторона Дженсена заговорит: брат, защитник, влюблённый? Прошло несколько минут. Молчание тянуло за собой нити тревоги. И вдруг, тихо, почти шепотом, он сказал: — Прости, Дилан. Я и так на нервах был, а тут ещё и ты попался… просто в тот момент… Я кивнул. Не потому что не было слов, а потому что говорить было не нужно. Мысли были понятны, как старые фотографии: помятые, но узнаваемые. — Ничего, я тебя понимаю, — проговорил я сдержанно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Дженсен чуть улыбнулся, но эта улыбка была не о примирении, а о сожалении, которое знает своё место. Он продолжил: — Ты же понимаешь, что я тебе её просто так не отдам? Я сглотнул. Молча пережил, как эта фраза режет — не по поверхности, а глубже, по тому, что прятал даже от себя. — Я и не хотел её забирать у тебя. Я рад за вас. Вы счастливы вместе. И если бы я хоть как-то разрушил ваше счастье… я бы себе такого никогда не простил. Он кивнул, но глаза его всё ещё были прикованы к ковру, как будто в этих узорах было что-то, чего он боялся увидеть во мне. А потом — не громко, почти срываясь: — Рад он… — произнёс он с той печальной иронией, которую можно позволить только брату. — Я вижу, как ты рад. Тебе больно, я знаю. Эти слова, простые, без нажима, пробили меня там, где я был уязвим. В груди будто стянулось что-то, и без предупреждения — слёзы. Не громкие, не срывающиеся, а как тихий дождь, который наконец решил пойти, не дождавшись грозы. Мне было восемнадцать, я был парень, который старался быть сильным, спокойным, верным. И вот — слёзы. Не от слабости, а от правды, которую наконец кто-то увидел. Дженсен молчал. Посмотрел на меня, не с жалостью, а с тем пониманием, которое даётся не всем. Потом встал, не сказав ни слова, и ушёл в свою комнату, оставив меня одного — со слезами, с тишиной, с решением, которое зреет только в настоящей боли. И тогда, среди этой немой ночи, я принял его. Решение быть рядом, но не слишком. Быть поддержкой, но не светом. Я решил — отдалиться. Не исчезнуть, но перестать быть тем, к кому она приходит с каждым вопросом, перестать ловить её голос в толпе, перестать искать повод оказаться рядом. Я должен был исчезнуть — хотя бы немного. Хотя бы для себя. Я так и сделал. Стал избегать. Сначала это казалось невозможным — как не смотреть на солнце, когда оно касается лица. Я будто переучивал себя ходить, дышать, находиться рядом и быть равнодушным. Каждый день — как упражнение на внутреннее самообездвиживание. Не смотреть на неё, не обращать внимания на голос, не вслушиваться в её шаги, не ловить взгляд, даже если он случайный. Дженсен помогал — по-своему, по-братски. Он знакомил меня с другими девушками, пытался отвлечь, уговорить, даже подталкивал к свиданиям. Но всё было не то: одна — слишком громкая, будто ей надо было перекричать мир, другая — как отражение в кривом зеркале, где не видно ни души, ни смыслов. Третья — просто кукла, которая говорила о себе больше, чем слышала меня. Ни одна — даже близко — не напоминала ту, с большими голубыми глазами и тихой хрупкостью, с которой я жил столько лет внутри. Она была моим ориентиром. Моя любовь была жива, но от неё приходилось прятаться — как от старой боли, которая уже не кричит, но настойчиво напоминает о себе. Со временем всё стало привычкой. Я научился не смотреть на неё. Научился молчать, когда она рядом, не спрашивать, не дотрагиваться. И она — как будто почувствовала. Сначала это была просто пауза, чуть реже встречи, чуть короче разговоры. Потом — реальная отстранённость. Я почувствовал, как она отходит, и странным образом в этом было и облегчение, и холод. Она уходила, а я будто сам себя за руку тянул обратно — в тишину. А годы шли. Отношения Джейд и Дженсена крепли, как дерево, которое растёт рядом с домом и вдруг становится его частью. Она стала жить с нами — в маленькой двухкомнатной квартире, пахнущей мамой, которую мы потеряли слишком рано. Эта квартира помнила всё: как мы спорили, как мы молчали, как Джейд смеялась, как я заходил поздно вечером и слышал их голоса. Пространства становилось меньше, а чувства — теснее. И я знал: они идут к свадьбе. И всё шло к тому. Предложение было неожиданным в своей обыденности. Никаких фонариков, свечей, ресторанов. Просто кухня, вечер, чай, и он — вдруг, в один момент — встал на колено. Я смотрел на чашку, она — на него. Он сказал простые слова, те, которые повторяют во всех фильмах. А она — не думая, без паузы — ответила: «Да». Так, будто это было неизбежно, будто этого ждали не только они, но даже стены, пол, старая чашка в моей руке. Я едва не разбил её. Боль прокатилась волной. Захотелось — не просто уйти — закричать. На весь мир, на них, на себя. Но я не сделал ничего. Поднялся, медленно, с лицом, на котором, как мне казалось, была улыбка. Молчал. И вышел. В коридор. В ночь. В себя. После этой сцены я понял: ничего не ушло. Ничего не затихло. Я всё ещё любил её. И Дженсен этого не знал. Он верил в мою спокойную тень. А внутри неё горела целая жизнь, которую я никому не показывал. А потом всё изменилось. Не громко, без знаков, без предупреждений — просто один медицинский осмотр, один день, который стал первым в конце. Он вернулся домой поздно, будто время специально задерживало его между больницей и квартирой. Я слышал, как он входит, но не придал этому значения — до тех пор, пока не почувствовал движение: он прошёл мимо кухни, мимо зала, и сразу же направился ко мне. Не стучал, не говорил ничего. Просто вошёл и сел на край кровати, будто искал твердую поверхность, на которую можно сбросить всё — себя, свои остатки надежды, тишину, что стучала внутри. Он не смотрел на меня. А я — замер. В руках был телефон, но я его больше не видел. И вдруг, улыбаясь, с глазами, наполненными болью, которая была слишком сильной, чтобы плакать по-настоящему, он сказал: — А я умру. Эта улыбка... была как трещина на стекле: не вписывалась, не объяснялась. Я уронил телефон — просто так, машинально. Его слова, эта истерика, которая всё больше распадалась на рыдание и смех, — я наблюдал, не двигаясь, с широко открытыми глазами, не в силах понять, как реальность так резко изменила правила. Он говорил о болезни — рак лёгких — сухо, будто называл диагноз другого, не себя. А потом снова смеялся, как будто от безысходности внутри всё уже сгорело, и смеяться — единственное, что осталось. Я хотел подойти. Обнять. Не как жест, а как молитву, как импульс, способный вернуть время, выправить мир. Но он сказал фразу, которая располосовала мою грудь изнутри: — Не говори Джейд. Я просто уеду, тихо и спокойно. Пусть она не знает, что я умер. Я не хочу видеть, как она плачет. Пусть лучше злится. Это было слишком. Внутри всё закипело — не от обиды, а от невозможности принять его выбор. Я резко поднялся и закричал. Голос — не мой, чужой, резкий: — Джейд должна знать! Пусть она знает, что ты умер не как подонок, а как человек, который её любил! Пусть знает всё! Всё! Я метался по комнате, будто пространство могло помочь удержать здравый смысл. Память выстрелила, и я выкрикнул: — Помнишь маму? Она тоже не сказала отцу о своей болезни. А потом просто умерла. И он — он не знал, он не был готов! И знаешь, что было потом?! Он не выдержал и... ушёл. Он покончил с собой! Оставил нас одних! Ты не помнишь?! Он встал, резко. Глаза полны злости, но в ней — страх, отчаяние. — Я всё помню, Дилан! — сказал он, приближаясь. — Но Джейд не отец. Она сильнее. Она найдёт другого, достойнее. Она не слабая. — Если ты ей не скажешь — скажу я. Я не позволю, чтобы она исчезла в этой боли, как отец. Не позволю. После этих слов я рванул прочь. Дверь — громко, почти с криком. Подъезд — лестница, улица — всё промелькнуло в панике. Я не помнил, куда бегу, что ищу. Только осознание — глухое, необратимое — брат умирает. Мой брат. Единственный, родной. Его не будет. И я оказался где-то — парк, дорожка, деревья, тьма. Упал на колени. Закрыл лицо руками, закричал, будто сердце хотело быть услышанным, а горло стало единственным способом выжить. Люди проходили — я не замечал. Пока рядом не остановилась она. — Дилан, что случилось? Голос — знакомый. Любимый. Пугающий. Сердце забилось, как будто сорвалось в грудной клетке. Я поднял глаза — Джейд. В её взгляде — растерянность, ожидание. Ждала ответа. Ждала, не зная, что приближается к краю. — Джейд... — выдохнул я, глухо, дрожащим голосом. — Иди домой. Там тебя ждёт Дженсен. — Но... что с тобой? — она присела на колени, как будто хотела быть ближе, чтобы понять. — Джейд, иди домой! — крик вырвался сам. Нервный, непредсказуемый. Слёзы снова — будто всё внутри открылось, и ничего не осталось для сопротивления. Она встала. Молча. С удивлением. И пошла — туда, где была любовь, не подозревая, что за дверью начинается тьма, которая всё меняет. Я хорошо помню, что творилось во мне в тот момент. Сначала — страх, будто внутри внезапно исчезла почва, и ты падаешь бесконечно, без возможности остановиться. Потом ужас, отчаянная мысль: это происходит на самом деле, и я ничего не могу изменить. А потом — боль, тянущая, вязкая, как трясина. Но спустя пару часов, когда эмоции истощились, пришло опустошение. Оно было другим. Не тьмой, не тишиной — скорее, полной остановкой. Я просто сидел на той же лавочке в парке, где всё началось, наблюдая за людьми, за их незамеченной жизнью, за тем, что происходило будто в другой реальности. Мне запомнилась одна семья: мужчина, женщина и двое малышей, играющих на качелях. Они визжали от счастья, смеялись, дразнили друг друга, и в этом движении была жизнь, настоящая, простая. Я смотрел на них и ощущал тепло, как будто старые воспоминания сами тянулись ко мне, словно хотели поддержать. Я снова оказался в том детстве, где всё было другим — мама жива, папа рядом, Дженсен смеётся, дразнит, а я — обиженный, спрятавшийся за спиной мамы, которая защищает от слов и шума. Я всегда был с ней. Всегда. В магазин — с ней. На кухню — с ней. Я не умел быть без неё, и Дженсен смеялся, называл меня маменькиным сынком. А если отец слышал — сразу же хватал его за уши, заставлял извиняться. Тогда это казалось игрой. Сейчас — бесценным моментом, к которому уже нельзя вернуться. Я любил отца. Он был всем: камнем, ориентиром, даже ветром, который вел вперёд. Я хотел быть похожим на него, всегда. Но в глубине души казалось — они любили Дженсена чуть больше. Его шумность, харизму, задиристость. И я… немного недолюбливал его за это. А теперь? Он — мой единственный родной человек. Мой брат. И я сделаю всё, чтобы бороться с тем, что может его забрать. Через какое-то время он всё-таки рассказал Джейд. Не с пафосом, не громко — просто сказал. А она замкнулась. Стала исчезать — уходила в комнату, не говорила ни с кем. Была рядом, но как будто внутри что-то сломалось. Я видел это, чувствовал. И знал: её тоже рвёт. А я — я работал на износ. Брал двойные смены, продавал всё, что имело хоть какую-то ценность: ноутбук, телефон, даже ту машину от тёти Пейдж, которую берег, как память. Я тратил всё на лекарства, пытаясь вытянуть его из этой тьмы. С каждым днём ему становилось хуже. Но я продолжал — как будто упрямство само по себе могло победить болезнь. Она была с ним постоянно. В каждом жесте, в каждом слове — утешала, поддерживала, держала за руку. А я — держал за обеих, но издалека, стараясь не распасться сам. Но всё было напрасно. Он попал в больницу. Был уже не он. Бредил. Смотрел сквозь нас. Говорил с мамой, будто она стояла рядом, как раньше — на кухне, у окна. Последние три дня он жил где-то между нами и её образом, пока не ушёл — не громко, не отчаянно, просто… ушёл. А потом — истерика. Джейд кричала на всё отделение. Её голос срывался, руки били стены, как будто гнев — единственное, что осталось. Я пытался её удержать, обнять, что-то сказать — хотя сам стоял на краю. Она теряла его, я терял её, и всё терялось одновременно. Всё рушилось.***
Спустя пару дней после похорон, когда воздух в квартире всё ещё был пропитан тишиной, в которой когда-то звучал голос Дженсена, как вдалеке — откровение: Джейд беременна. Слова прозвучали как чужие, почти враждебные. Она стояла в дверях моей комнаты, словно на грани бегства, и говорила сдержанно, почти холодно: "Я не хочу его. Он будет мне напоминать Дженсена." И тогда я увидел в её глазах не отторжение, а страх: страх любить то, что будет жить дольше того, кого она потеряла. Я не давил, не убеждал — я просто был рядом. Говорил, спокойно, тепло, как когда-то говорил мама, когда я боялся темноты. Через несколько дней она согласилась оставить ребёнка. И началась новая глава. В ней было меньше слов, больше взгляда, прикосновений, заботы. Я будто стал хранителем времени, в котором рос новый человек. Каждый вечер — как ритуал. Работа, дорога домой, дверь, руки, касающиеся её живота, замирание, когда толчки становились особенно сильными. Это было волшебством. Мне казалось — всё ещё можно начать сначала. Но один вечер всё изменил. Я пришёл, хлопнул дверью, как обычно, и вдруг услышал её голос. Не обычный, не усталый — живой, наполненный светом, с легкой интонацией, с той нежностью, которую она больше ни с кем не делила. Я замер. Она говорила с Дженсеном. Словно он был рядом. Рассказывала, как прошёл день, какой размер теперь у её живота, какие имена она выбирает для будущего ребёнка. Это было так искренне, так по-настоящему, что я не смог войти. Просто стоял, прижавшись к стене, и слушал. И это повторялось. Она лечила себя этим голосом. Создавала себе того, кого уже нет, чтобы не разломиться. Я боялся — вдруг это уведёт её от реальности. Вдруг она потеряется, как отец когда-то, когда ему не сказали правду. Но она держалась. Всё ещё ходила, готовила, улыбалась мне. А между нами начала пробиваться симпатия. Не страсть, не эйфория, а тихая волна, будто ветер потихоньку меняет направление. А потом — день родов. Весна. Солнце выглядывало между крыш, будто не знало, стоит ли появляться. Мне позвонили, внезапно, громко — и я, не объяснив ничего, рванул. Бежал, будто догонял время, догонял смысл, догонял то, чему суждено было случиться. Когда я вошёл в палату, всё встало. Воздух стал тёплым, словно ждал меня. Она лежала, а на груди — ребёнок. Маленький, тихий, идеально вписавшийся в этот момент. Я подошёл, и она, почти шёпотом, сказала: — Это твой сын, Дилан. Я сбился с дыхания. Ответил сразу, будто защищаясь: — Это сын Дженсена. — Нет... — её голос был усталым, но уверенным, как будто впервые с тех пор, как его не стало. — Отцом для него будешь ты, милый. Я люблю тебя… А потом — тишина. Она заснула. А я остался. Сидел на краю кровати, смотрел на это маленькое чудо, на женщину, которую когда-то полюбил так безответно, и теперь — сидел рядом, всё ещё не веря. Сказала ли она это в порыве? Или... действительно? Не знаю. Но в тот момент мне казалось — её голос заполнил всё, что было пусто во мне. И я... остался. Навсегда.***
Прошло пять лет. Пять долгих, полных всего лет: боли, принятия, новых начал и старых теней. Мы с Джейд поженились, без пафоса, без громких обещаний — просто, как будто продолжили путь, который начался когда-то из боли и заботы, из слез и прикосновений к жизни, что только зарождалась. Сейчас в нашем доме двое детей. Старший — Дженсен, уже готовится к школе, а младшая — Кейт, три года. Жизнь становится всё гуще, насыщеннее, но никогда — проще. Дженсен — точная копия своего отца. Не моего, а его — моего брата. Тот же взгляд — тускло-зеленый, неуловимый, как свет в дождливую погоду. Та же кожа, тёплая, тёмная, как будто впитавшая лето. Волосы — черные, вечно взъерошенные, будто ветер — их вечный спутник. И даже повадки — смешанные: упрямство, свобода, острый язык и та самая улыбка, от которой когда-то сходили с ума. Он живёт в нашем доме, наш сын. Но я каждый день вижу в нём того, кого мы потеряли. А Кейт — совсем другая. Она — моя. Как говорит Джейд: "Если Дженсен — это он, то Кейт — ты." Карие глаза, почти черные, и волосы — густые, как ночь. Она мягкая, тихая, но в ней уже растёт огонь, тот, что способен согреть, но и обжечь. Смотря на Дженсена, Джейд улыбается. Не просто — как мать. А как женщина, которая когда-то любила того, кто больше не придёт. Она нежно гладит его по волосам, поправляет футболку, и говорит: — Как ты похож на своего дядю… Да. Дядю. Она никогда не хотела говорить сыну, что отец его — не я. Для него я — папа. Единственный, настоящий. И я не спорю. Я не настаиваю. Потому что люблю — не имя, а дыхание, не генетику, а смех. Мы живём как семья. Полноценная, как она когда-то сказала. Но он — мой брат — всё ещё с нами. Каждый день. Она разговаривает с ним. Всегда. Не важно где — дома, в супермаркете, на прогулке. Иногда — просто тихо шепчет. И кажется — он отвечает. Я не знаю, слышит ли она голос, или просто помнит интонации. Но это не имеет значения. В её сердце он остался — как корень, как свет, как часть, без которой она не станет собой. Иногда я думаю: может, он и правда рядом. В голосе сына, в еле уловимом движении руки, в тех редких мгновениях, когда в воздухе чувствуется присутствие. Может, любовь — это не о временном. А о вечном. Дженсен живёт в ней. Навсегда. А она — в нас. И значит, он тоже.
