По шкале нормальности

Прошлое

В лучах летнего солнца, пробивающегося сквозь толстые стекла чердака, парят пылинки. Маленькая детская рука пробивается сквозь них, каждое плавное движение пальцев заставляет светящиеся точки разлетаться и вновь собираться в кучки. Здесь темно и тихо, воздух спертый, но кучерявый мальчик любит приходить сюда. Там, на улице или в доме, где светло и шумно, полно свежего воздуха, но мальчик задыхается. Как бы судорожно он не открывал рот, как жадно бы не втягивал кислород, как сильно бы не сжимал руками футболку на груди– неважно. Если он начинал задыхаться, единственным, что помогало– это бежать. Бежать вверх по лестнице на пыльный чердак, забытый всеми. Протиснуться в самую глубь, поближе к золотому кругу светящегося окна, сесть на деревянный пол между двумя помятыми коробками, набитыми старым хламом. И сидеть, долго-долго, гоняя по воздуху пылинки и думая о всех тех мелочах, что он подметил сегодня. Мама с утра сожгла яичницу и морщила тонкие губы– что-то на работе. Папа был рассеянным, не выспался, но старался говорить о глупостях из новостей и забавном новом сотруднике– хотел развеять мамино напряжение. Мейбл долго спала и потом в одиночестве грызла хлопья, залитые молоком. Диппер не смог бы оставить ее одну, поэтому просто сидел рядом на кухне, слушая рассказы сестры о новом журнале, который она одолжила у подруги– не выспалась, потому что читала его допоздна. Откидная дверь в полу скрипит, приподнимаясь, а в образовавшуюся щель просовывается кудрявая голова, увенчанная зеленым ободком. Диппер было напрягается, но понимая, кто прервал его одиночество, выдыхает и улыбается. –Мама тебя потеряла, распереживалась. Я сказала, что сама. Ты бы точно не хотел, чтобы она сейчас пришла сюда, да?– девочка говорит необычно тихо для себя. Как брат ценит ее искрящийся от счастья мир, выслушивая бесконечные радостные новости, так же и она оберегает его тихое царство грусти, не позволяя ему одному тонуть в болоте собственных страхов. Он кивает и поворачивается к окну. Шорох скользящей по картонным коробкам юбки, стук босоножек, взметнувшаяся копна кудрей, разрывающая пыльный воздух. Она опускается рядом с братом, прижавшись боком к нему. –Спасибо,–он благодарен. С Мейбл дышится еще легче. Опустив голову к ней на плечо, Диппер закрывает глаза и забывает обо всем. –Снова воздух, да? Не хватает?– она не ждет от него ответа, рукой зарывается в каштановые волосы близнеца, нанизывает на тонкие пальцы запутанные кудри. –Ты говоришь маме не волноваться, но я сама… Ты же знаешь, что мне без тебя нельзя. Как тебе без меня. Поэтому никогда не… не умирай. Дыши, Диппер, главное – всегда дыши,– она шепчет, не переставая, гладит брата по голове, то тихо прося, то обещая, что все будет хорошо, то рассказывая о планах на выходные с подругами. Она знает, что чем больше она говорит, тем ровнее дышит мальчик, положивший голову ей на плечо. Она говорит до тех пор, пока сбивчивое дыхание не сменяется тихим сопением. Диппер засыпает, и только тогда она позволяет себе прижать лицо к согнутым коленям и тихонько заплакать, сдерживая громкие всхлипы и дрожь маленького тела.

Настоящее

–Как ты себя чувствуешь, Мейсон?– пожилой, среднего телосложения мужчина сидит за широким столом. Мистер Купер за десять лет успел стать для Диппера почти родным. Хотя он никогда не любил терапии, из-за тяжелого состояния после них, Пайнс всегда понимал– ему хотят помочь, ему эта помощь нужна. Шатен с трудом мог бы представить жизнь без странных мутных мыслей, головных болей, панических атак и многих других неприятных моментов, но догадывался, что такой она была бы намного легче. –Нормально,–по привычке отвечает он, разглядывая глубокие морщины на лбу мужчины. Нормально, в привычном для всех понимании, у него дела обстоят редко. Вообще никогда, если честно. Спит он плохо, ест тоже, увлекается исключительно книгами, ни с кем из ровесников не общается. Часто выпадает из реальности. Страдает от регулярных приступов. –Головные боли?– мистер Купер смотрит прямо в карие глаза, говорит тихо и медленно, большим пальцем левой руки поглаживает костяшки правой. –Вчера только, после приступа. Спал четыре часа. –Вполне неплохо, учитывая то, что все случилось в школе. Одноклассники не задевали тебя сегодня? –Нет, они боятся, как мне кажется. Колин Барнс не пришел, поэтому все прошло тихо,–Диппер разглядывает толстую папку на столе. Его личное дело. Шатен знает каждую царапину, покрывающую зеленую обложку. –Мне сказали, за тобой тогда пошел одноклассник. Твой друг?– мужчина поднимается, направляется к кофейному столику. Нальет им чаю, с мелиссой или чабрецом–он всегда так делает, когда переходит к более насыщенной части беседы. –Нет, мы не общаемся. С ним лучше не сближаться,–Диппер принимает из чужих рук сервизную чашку с ароматным горячим напитком. Проводит пальцем по тонкому бортику, наслаждаясь жаром, обжигающим ладони. –О тебе тоже так думают только потому, что ты не позволял никому с тобой сблизиться. Разве этот парень не показал добрые намерения, когда пошел утешать тебя?–мистер Купер не спешит вернуться к своему кожаному креслу, останавливаясь по правую сторону от своего пациента, облокотившись о край деревянного стола. Он уже начал попивать свой чай, не отрывая взгляд тускло-голубых глаз от Диппера. –Что? Нет. Вы что, нет. Вы его не знаете. Он со странностями, а раз я так говорю, значит это действительно так. Он не утешал меня, он… Ну, мы просто послушали музыку и разошлись. Даже пока друг другу не сказали. –И часто этот парень со странностями слушает с кем-то музыку?– тонкие шершавые губы мужчины расплываются в улыбке. Он точно пытается донести до Пайнса мысль, смысл которой шатену совсем не нравится. –Что вы хотите мне сказать? Я устроил шоу для всех в классе, а он заинтересовался мной, как ловкой цирковой мартышкой. Сегодня он на меня даже не смотрел, потому что ничего интересного бы не увидел, вот и все,–Диппер сам удивляется раздражению, звучащему в его голосе. Он редко выходит на эмоции. –И что же, догнав тебя, он спросил об инциденте? Поиздевался над твоим состоянием? Пытался допытаться до правды? –Нет. Ему незачем спрашивать, я уверен, он итак знает причину. Он умный,– Диппер ставит чашку с нетронутым чаем на стол, так как чувствует, что неприятный разговор может довести его до желания крепко сжать кулаки. –Если ничего нового ты не мог ему рассказать, и он не пытался задеть тебя, не допускаешь ли ты мысли, что предложение послушать музыку было попыткой отвлечь тебя от неприятных мыслей? И по-моему, у него хорошо получилось. Твоя мама сказала, что вчера ты пришел домой в приятном расположении духа, в то время как по словам твоей преподавательницы истории, после приступа ты выглядел очень плохо и напуганно,– пристальный взгляд врача впервые напрягает Диппера. Он привык, что в этом кабинете они копаются в его собственных мыслях. Чужие мотивы– это новое и неприятное задание для Пайнса. –Я понимаю, как это выглядит со стороны, но вы никогда не общались с Биллом. Он не заинтересован моим эмоциональном состоянии так же, как и чьим-либо еще. Мы учимся вместе с детства, но он никогда не пытался со мной заговорить, а истерики у школьников случаются достаточно часто, но он ни разу никого не успокаивал. Дело не во мне и не в его отзывчивости, значит, у него были свои причины. А разбираться в них нет смысла,–Диппер рад тому, что отложил свою кружку и теперь может впиться ногтями в ладони. Почему вдруг Билл подошёл к нему? В тот день Диппер был в плохом состоянии и, кажется, впервые понял, почему люди хотят, чтобы кто-то был рядом в такие моменты. Ему стало легче после прослушивания музыки вместе с Сайфером, но почему? Был бы он так же спокоен, подойди к нему любой другой человек из класса? –Тебе не нравится думать о возможном сближении с кем-то, Мейсон? Почему этот разговор вызывает у тебя дискомфорт?–задает вопрос мистер Купер, очевидно заметив напряжение Пайнса. Диппер поднимает на него взгляд и устало вздыхает. Он сам не понимает, что не так. –Просто до того, как вы подняли эту тему, я не думал в таком ключе и… Я никогда не искал ни у кого дружеской поддержки, мне странно думать, что у Сайфера нет личных причин поступать как-либо. Мне в принципе странно думать о нем, я не понимаю, чего ожидать. Мне это не нравится,–выдает на одном дыхании парень. Скрытный со всеми, Диппер в разговорах с психотерапевтом всегда освобождал себя от привычных оков сдержанности. В этот раз он снова надеется получить ответ. –Я думаю, твоя реакция вызвана твоим диагнозом. Людям с симптомом гипербдительности свойственно желание запоминать любую деталь, окружающую их. Ты привык к позиции наблюдателя, так легче держать все под мнимым контролем и быть в относительно стабильном состоянии. В твоих дневниках редко можно увидеть какие-то заметки, касающиеся этого парня, ты мало о нем знаешь, так как мало видишь его взаимодействия с окружающими. Тебе неприятно анализировать этот случай, так как это непривычная для тебя роль участника общения, к тому же общения с малоизученным человеком,–мужчина возвращается в кресло и раскрывает толстое дело Диппера. После его ухода он внесёт в него очередные небольшие замечания. Пайнс разжимает кулаки и вновь берет чашку с чаем в руки. За это он и любит этот кабинет и еженедельные встречи– ему помогают хотя бы частично расставить все мысли по полочкам. Понимание, чем вызвано смятение, уже приближает его к разрешению самих причин. –Спасибо, мне легче. Я ещё подумаю об этом,–Диппер немного улыбается. –Я рад. Если будут ещё подобные инциденты и вопросы, обязательно связывайся со мной. Ну а теперь, Мейсон, начнём. Покажи, как ты справился с моим последним заданием. Диппер тянется к рюкзаку, чтобы достать толстую тетрадь – отражение каждого дня его жизни, эмоций и мыслей в бесконечных аккуратно выведенных буквах мелкого почерка. Очередная неделя борьбы с собственным разумом, очередная неоправданная надежда.