десять секунд в никуда

Чернильная, густая и зябкая, неприятная, но до чего же привычная, темнота Ацуши пугает. Маленькая Ацуши боится всего и сразу: воспитателей в белых одеждах, резких и злых голосов, холодных рук на своей тонкой шее. Ацуши боится вглядываться в саму себя. Боится признать, что если хоть допустит одну мысль-признание, то темнота вырвется из нее бушующим потоком, убивающем все (всех) на своем пути. Ацуши боится, что не захочет останавливать (ся). Всю жизнь твердить себе не замечать, не думать. Пусть уж будет жалкой, слабой, но — не самой собой [нельзянельзянельзя]. Ацуши ломает сама себе пальцы: выгибает их дугой в одну сторону, в другую, до самого хруста. Ацуши знает, что если последнее напоминание исчезнет, то она сорвется. «Нельзя» расплывается горькой полынью во рту. Нельзя смотреть в саму себя. Нельзя вглядываться в бездну. Нельзя думать о плохом. Нельзя забывать. Бесконечное «нельзя» ставит преграды этой темноте. Ацуши сама себя убивает — дайте ей нож и десять секунд, и все будет хорошо. Для кого-то. Но не для нее. Ацуши знает не очень много, но то, что знает касательно себя, слишком верно. Во рту металлический привкус — кровь — прикусила язык и оцарапала небо острыми, хищными, зубами [клыками]. Ацуши помнит все хорошо и прекрасно — разбивает себе голову, делает из нее фарш, но запоминает всё. Запоминает так, чтобы однажды напомнить и остальным, пусть и смысла в этом не видит никакого. Голоса в голове не унимаются — поют загробные песни, но Ацуши не умирает, не сдается (смерть — еще один выход к свободе у темноты), она кривит губы в поломанную улыбку. Глаза сиреневого цвета перемешиваются с янтарем хищника. Ацуши пока только ребенок, но у нее слишком больные улыбки и обреченная покорность. Но так кажется только на первый взгляд, на второй, на третий, на девяносто девятый. На сотый можно заметить, что у Ацуши холодные руки. На сотый можно насторожиться. Но все равно пропустить. Ацуши, кажется, переняла это мастерство еще в утробе матери — чахлой и слабой, умирающей, с сиреневыми цветами в глазах. И без темноты. Но от темноты она переняла еще больше. [поезд уходит] Ацуши чует свое будущее, взбирается на самые высокие горы, падает на самое глубокое дно, взлетает на небеса птицей и окровляет чистоту ангелов. Руки у Ацуши — тонкие, белые, с синими прожилками вен и застарелыми шрамами от сломанных когда-то давным-давно ею же пальцев. После семнадцатилетия Ацуши выпрямляет на мгновение спину, расправляет плечи и даже почти не пугается темноты. Темнота смотрит на нее из провалов-глаз древнего божества. Божество зовут Дазай Осаму.