Пистолеты и розы

      Рюноске любил розы: эти удивительные во всей своей элегантности и дерзости цветы были единственными, способными пробудить в его холодном сердце огонек, согревающий измученное тело юноши холодными осенними вечерами. Сам бы Акутагава никогда не признался в этом. Зная его сложный характер, вряд ли можно было бы даже предположить подобное. Мальчишка, выросший в сырых трущобах, ненавидел растения, не мог смотреть без жалости на эти хрупкие стебли с лепестками, которые вот-вот разлетятся на кусочки из-за сильного порыва ветра, но только не на розы. Они были совершенно другие. Великолепные.       Холодно. Осенний ветер нес свежесть морского побережья с севера Йокагамы, почти полностью перекрывая собой запах гари, дыма и дорожной пыли, следствий недавно закончившейся битвы двух организаций. Заплетаясь в пепельных прядях волос, он царапал фарфоровое лицо, грубо перехватывал дыхание, отчего казалось, Акутагава вот-вот потеряет равновесие и рухнет на холодный кафель, как безжизненная кукла. Обстановка, царившая в этом квартале, представляла собой хаос, чем-то напоминая картины Айвазовского или Гюбер Робера. Руины и обломки когда-то жилых зданий выглядели столь одинокими, чужими в городе, который Рюноске считал родным. Он обрёл здесь свободу, смысл существования, нашел в себе силы жить.       — Сегодня тебе повезло. Ты смог выжить в такой опасной миссии, — произнес темноволосый мужчина с туго обвивавшими руки бинтами, которые, словно змеи, распространялись по его тонким запястьям. Равнодушие Осаму Дазая ни с чем не спутать: пренебрежительная манера речи и полное отсутствие жестикуляций оказывали на Рюноскэ не самое приятное ощущение.       Закат в тот день был особенно прекрасен. Устремив взгляд на невероятный вид, мужчина не думал даже посмотреть в сторону истекающего кровью подчиненного, и, как казалось самому Рюноске, выражал к нему подсознательное презрение и жалость. Однако, никому никогда не удавалось с точностью предугадать мысли и поступки Осаму, а это могло лишь означать, что строить теории насчёт его чувств было бесполезно. Никто не мог доверять своим внутренним ощущениям и интуиции рядом с этим опасным эспером.       — Тем не менее, эта жалкая победа над организацией «4-дэ» не сможет даже скрасить факт твоего безнадежного поведения. Ты вообще знаешь такие слова, как «командная работа»? Я спас твою способность, избавив от одинокой вечности в трущобах ради подобных выходок?       — Да, сэр. Вы правы, простите, — с нотами сожаления в задыхающемся голосе тут же ответил Рюноске. Его слова звучали приглушённо, буквы переплетались между собой. Возможно, всему виной был невыносимый ветер или упадок сил, а может, и некто иной. С особым усилием бешеный пес договорил предложение и бросил взгляд куда-то вдаль. Многие сравнивали речь юноши с тихим шелестом волн: он нежно переливался, придавая пространству некую сладость и мягкость, и вероятно, никто не смог бы заметить в нем оттенки жестокости хладнокровного убийцы, человека, который презирал слабых и невинных. Мафии это было как раз на руку.       Но в этот раз произношение не производило столь невероятное впечатление, а потревоживший тишину приступ сухого кашля вовсе заставил Акутагаву упасть на колени перед собственным наставником. Последние месяцы кашель стал просто ужасным. Казалось, совсем скоро юноша вовсе сломается, порвет свои и так еле дышащие несчастные лёгкие; но тот покорно терпел любую боль, слушая и впитывая все, что говорил Дазай-сан. Весьма странно, но дни, когда Осаму был пьян, также не являлись исключением. Верный пёс не стал бы перечить хозяину.       — Однажды мой близкий друг сказал мне: «Если хочешь получить розу — научись терпеть ее шипы», — саркастический голос, словно шумовая граната, пронесся в сознании Акутагавы, введя все тело в оцепенение. В мыслях Рюноске что-то перемкнуло, он словно отключился от всего внешнего мира, и казалось, вокруг нет ничего: ни запаха гари от недавнего взрыва, ни колючего по лицу ветра, ни невыносимой боли от ранения. Время словно остановилось, и в эти минуты в голове Рюноске был только один человек — Дазай Осаму.       Парень прекрасно понимал, к чему клонит наставник. Та самая тема не раз поднималась между ними, не раз после нее он чувствовал себя разбитым, морально истощенным. Он бы все отдал, лишь бы тот вновь не тревожил старые раны, самые глубокие и жгучие. Он каждый раз хотел забыть их последний подобный разговор, перестать думать и страдать, но как ни старался, не мог стереть из памяти слова учителя.       И вот, пример для подражания снова единственной колкой фразой пробудил боль, которая только-только стала укладываться на дне его сознания.       — Мне жаль. Обещаю, в следующий раз я стану лучше…— прохрипел Рюноске, кое-как сдерживая еле терпимый кашель. Открытая рана все ещё кровоточила, пульсировала, оставляя на холодном полу алые пятна после каждого лёгкого движения подчиненного. Но разве Акутагаве разрешалось показывать свою боль? У псов нет права даже повышать голос на человека, чья способность превосходила собственной, а возмущаться и жаловаться — тем более. Лишь только тело — без собственного на то согласия — выдавало состояние кохая: его сердце стучало с такой частотой и громкостью, что, вероятно, Осаму был способен услышать его сердцебиение, осознать волнение и страх младшего. Тем не менее, это лишь льстило мафиози. Ему нравилось издеваться, нравилось обычными словами, легкими жестами и мимикой вводить людей в состояние марионеток в собственных руках. Власть Дазая была неоспорима: даже в случае применения физической силы или убийства, никто бы не смог заявить на него. Это было бы невозможно за счет того, что тот являлся правой рукой босса — Ринтаро Мори.       — Но Розы слишком совершенны, ты не заслуживаешь даже крохотного лепестка, — Дазай неожиданно развернулся, тем не менее и такое быстрое движение не смогло испортить его аккуратнный внешний вид: серое пальто все так же легко висело на его крепких плечах, а прическа, несмотря ни на что имела презентабельный вид, продолжая выглядеть очень естественно и, можно сказать, по-обычному. Он был очаровательным во всех смыслах. Мужчина сделал уверенный шаг вперёд, подставляя пистолет к лицу кохая.       Рюноске всегда казалось, что тот особенный, ведь не каждому Дазай мог открыться. Мафиози позволял ему видеть в себе обычного человека. Человека, который безмятежно провожает закаты на крыше полуразрушенного здания, который может говорить с ним о таких простых вещах, как погода, характеры и лучшие человеческие качества, который дает ему искренние советы, и при котором Акутагава не раз снимал плащ. Он действительно доверял ему, как никому другому.       Но правда ли все было настолько хорошо? Акутагава был полностью одержим семпаем, и, наверное, он никогда бы не задумался о правоте собственных мыслей. Быть может, то была вежливость или хорошее отношение к подчинённому, а может, Рюноскэ яро отказывался замечать подобное к другим членами мафии.       Он так любил думать, что он что-то значит.       В ярких глазах на безмятежном лице учителя горели огоньки безумия, будто волк дразнил измученную жертву. Он словно давал ей возможность сбежать, вырваться из холодной хватки противника; но все это было бесполезно: она была не в состоянии уйти далеко.       Дрожь распространялась по всему телу, страх проникал в самые далёкие отголоски души подчиненного. В тот момент Акутагава был абсолютно беспомощен, намертво парализованный сильнейшим ужасом, источником которого был человек… Самый дорогой ему человек.       Если бы Дазай пожелал убить Рю — убил бы его в любом случае, даже без использования «Неполноценного человека». Он знал его самые болезненные точки и куда стоит нанести поражающий удар. Его способность и гениальность поражали до глубины души с самой первой их встречи. Осознавая все превосходство «хозяина», Рюноске не пытался выбраться из-под прицела, он только смотрел, внимательно, не отрывая глаз, и покорно ждал.       Спустя пару секунд мужчина продолжил.       — Акутагава, ты можешь расслабиться. Зная, что в таком состоянии ты не можешь даже устоять на ногах, я не буду убивать тебя сейчас. Это было бы непрофессионально с моей стороны, — мужчина аккуратно опустил руку, наконец, освободил кохая из-под прицела. По холодному лицу Осаму скользнула лёгкая ухмылка, выражающая удовольствие, а глаза на протяжении всего последующего времени не сводили свой взор с Рюноске, с особым азартом ожидая реакции юноши. Однако, той не последовало. Подчинённый лишь еле слышно выдохнул и, почувствовав неловкость от длительного зрительного контакта, чуть наклонил голову вниз.       Несомненно, никто никогда бы ни обратил внимание на глаза Акутагавы, когда тот находился вблизи наставника. Все видели в его взгляде лишь равнодушие, жестокость, которую постоянно выпускают на невинных людях, в том числе и пешках портовой мафии. Его стеклянные глаза говорили о нежелании жить, сдаться, и, казалось, лишь жажда отомстить миру за свою несчастливую участь придавала сил. Сложно даже представить, что в моменты, проводимые рядом с семпаем, его потухший взгляд приобретал совершенно иной вид. Он становился ясным и чистым, полным восхищения и надежд. Рюноске менялся: причинами этому были его искренние чувства к семпаю.       — Да, и чтобы ты знал, в этом пистолете нет ни единой пули. Можешь сам в этом убедиться, — саркастически проговорил Дазай, плавным движением протягивая руку с оружием вперёд. Он демонстративно подбросил его в воздухе, небрежно коснувшись за курок, из-за чего со стороны его слова звучали крайне убедительно. Затем особым жестом предложил Акутагаве взглянуть.       — Не стоит, я вам верю.       — Рюноске-кун, ты совсем не интересный. А я так хотел увидеть твоё лицо, когда ты проверишь количество патронов, тем самым опровергнешь свою наивность и дилетантство. Что ж, теперь поезд ушел, ты сделал свой выбор. Или в самом деле подумал, что я говорю правду? — он резким взмахом руки выстрелил в небо, отчего у сидящего на коленях внимательного слушателя непроизвольно заложило уши.       — Акутава-кун, запомни одну важную для себя вещь: я не друг тебе. Да, я и взял тебя под свою ответственность в мафию; да, я усердно тренировал тебя и вкладывал многое в твою физическую форму, но тем не менее статус позволяет мне точно так же вышвырнуть тебя за порог, избить или даже убить. Удивлен? — ответа не последовало, что начало не на шутку изводить самолюбие мужчины. Неожиданно, тот резко схватил Рюноске за воротник плаща с такой силой, что зрачки подчиненного резко уменьшились, а от недостатка поступающего в легкие кислорода юноша приоткрыл рот. Заметив это, Дазай немного ослабил хватку, не меняя при этом выражение полной серьезности.       — Я всегда знал, что вы человек, продумывающий каждый свой шаг и замечающий каждые мелочи. Если бы вы хотели избавиться от меня, значит, это случилось бы. У меня не будет возможности противостоять вам, и вы это знаете, — с усилием произнесенная вслух фраза повисла в воздухе, вынуждая Дазая немного исправить алгоритм своей эмоциональной пытки. Легким жестом руки он отпустил Рюноске, а сам же поднялся на ноги и продолжил.       — На самом деле, в твоих словах есть доля правды. Но будь на моем месте другой человек, разве ты отказался бы проверить наличие пуль? Сомневаюсь, — Резко осознав всю суть происходящего, у Акутагавы закружилась голова и появились ощущения, что тот вот-вот потеряет сознание. Перед ним сияли лишь блики уходящего солнца, но разглядеть еще что-либо не удавалось: перед глазами все плыло.       Он ненавидел совершать ошибки: каждая недоработка, мелочь, случайность и неточность выводили его из строя, вынуждая долгое время приходить в себя и пытаться все забыть. Рюноске чувствовал вину из-за несоответствия ожиданиям босса, поэтому старался с каждым разом выполнять миссии все лучше и лучше. Однако ошибки продолжали преследовать его, а взгляд Дазай-сана становился только мрачнее. Слова и нравоучения оставляли глубокие шрамы в душе юноши, которые, в отличие от настоящих, к сожалению, никогда не заживали, а лишь болели, вспоминались и открывались с новой силой в самый неподходящий момент. Рюноске страдал: как и физически, так и эмоционально. Он привык к избиениям, поэтому ранения, ссадины, переломы заживали относительно быстро, хоть это и отнимало у него большое количество внутренних сил, но слышать разочарование и жалость по отношению к себе из уст Осаму — было самой большой пыткой.       И тогда, сидящий на ледяной, испачканной плитке, он был парализован необъяснимым страхом. Акутагава отказывался верить во все происходящее, не мог понять, что стоит ему сделать и как поступить. Звенящая тишина казалась вечностью, среди которой юноша захлёбывался собственными мыслями, словами, которых уже не было сил произнести вслух.       Ему второй раз в жизни показалось, что он умирает.       — Акутагава-кун, ты должен прилагать больше усилий. Если продолжишь в том же духе, твое доверие когда-нибудь убьет тебя и ты не сможешь получить того, что так жаждешь. Понимаешь?       В ответ последовал резкий кивок. Через мгновение Рюноске больше не смог сдерживать кашель, освободивший его грудь от застоя крови. Болезненный приступ стал его спасением.       Дазай удалился, но даже спустя несколько минут в воздухе чувствовались нотки его манящего одеколона. Собравшись духом, пошатываясь, Рюноске поднялся с колен, жадно вдохнул кислород и скрылся темным силуэтом в вечерних сумерках.