Дар

Настал день, когда туманы и изморось, казалось, навечно окутавшие Каллеву, внезапно уступили место тёплому южному ветру — и пронзительная синева небес, и ослепительные, жаркие солнечные лучи, обрушившиеся на головы удивлённых горожан, в мгновение ока стряхнули с городка сонное оцепенение. В сердце Марка Аквилы с самого утра жило странное предвкушение — и перемены с погодой, случившиеся за чересчур короткое время, окончательно уверили его в приближении чуда. Он тяжело поднялся с постели — крупный, сильный, мускулистый молодой мужчина с ясным лицом, хранившим мрачное выражение с тех самых пор, как колесница бриттов навсегда отправила его в почётную отставку. Тяжело опираясь на трость, он захромал к двери, бормоча ругательства в адрес своего нового раба — подозрительного бритта по имени Эска, который последнее время, пользуясь хорошим отношением Марка, постоянно бросал пост у двери спальни Аквилы и испарялся Юпитер знает куда. Вот и сейчас его тюфяк был пуст — и это после того, как Марк прилёг отдохнуть буквально на четверть часа, и что с того, что он проспал до полудня. Бритт никогда не появлялся сам, и это несказанно раздражало Марка. Римлянин выглянул в галерею, расчерченную штрихами полуденного солнца, переплетёнными с причудливо изогнутыми тенями от ветвей деревьев, растущих в ухоженном саду дяди Аквилы. Опираясь на трость, Марк вышел на галерею — окунулся с головой в тёплый ароматный воздух, вдохнул полной грудью, повёл плечами, стряхивая сырость и сумрак опочивальни, и, стукнув тростью об пол, заорал голосом, в котором отчётливо сквозили нотки человека, привыкшего, чтобы его приказы исполнялись без обсуждения: -Эска! Эска, где тебя носит?! Эска, Плутон тебя подери, если ты сейчас же не… -Я здесь. — Слово «господин» осталось подвешенным в воздухе, но Марк сделал вид, что не заметил намеренной оплошности гордого и упрямого бритта, который вынырнул из-за угла, словно всё это время был рядом, ожидая лишь раздражённого окрика Марка и наслаждаясь тем, что заставляет римлянина впадать в бешенство. Аквила смерил взглядом худощавую, стройную фигуру Эски, облачённую в невыразительную серую рубаху без рукавов и оборванные по низу штаны. Русые волосы бритта, сдобренные небольшой рыжинкой, топорщились непокорными прядями, отчего-то влажными на вид, Марк мрачно подумал, что неплохо было бы паршивца остричь по римскому обычаю, в качестве наказания. Глаза бритта своим цветом напоминали реку, медленно текущую за белёными стенами дома Аквилы, в пасмурный день — хмуро-серые, с рыжеватыми крапинами, чуть что — темнеющие до черноты. Сейчас Эска угрюмо смотрел на Марка, переминаясь с ноги на ногу. — Я шёл к вам… господин. Сказать, что ваш дядя зовёт вас выйти в атриум. Он приготовил вам… подарок. Марк подозрительно нахмурился. — Я не жду никаких подарков… Эска обошёл его справа и поднырнул под руку, подставил плечо, без напоминаний обхватил талию римлянина. Тот раздражённо отшатнулся, но едва не свалился — даже трость не помогла. Пришлось безропотно принять помощь бритта — проковылять до выхода из галереи, в череде резких теней и ослепительного света, миновать кухню и выйти в небольшой атриум, накрытый куполом пронзительно чистого неба. Оказавшись на ярком солнце, Марк заморгал, глаза защипали слёзы. — Мальчик мой, ты так растроган моим подарком? Римлянин утёр глаза кулаком и повернулся к дяде, который подходил к нему с распростёртыми объятиями. — Я не знаю, о чём ты, дядюшка. — Разве раб не сказал тебе? — О чём, дядя? — Марк начал терять терпение; мало того, что Эска опять на свой лад переиначил приказ старшего Аквилы, так еще и родственник, похоже, как-то темнит. К тому же разболелась нога, рану дёргало как гниющий зуб, и от этого римлянин вообще пришёл в состояние глухого раздражения. От предвкушения чуда и хорошего настроения по случаю отличной погоды не осталось и следа. Он сердито подтянул Эску поближе и опёрся на его плечо поудобнее, краем глаза уловив, что бритт слегка ухмыляется. Старший Аквила покачал головой, убелённой благородной сединой. — Я велел твоему рабу, который, кстати, прохлаждался на берегу реки, проводить тебя на задний двор, к конюшням, но, очевидно, что твой раб… — Эска, — раздражённо сказал Марк. — Его Эска зовут. Дядя удивлённо приподнял бровь и после паузы продолжил: — Очевидно, Марк, что твой… Эска либо недостаточно хорошо понимает латынь, либо хочет в очередной раз тебя позлить. Это у них в крови, у варваров. Я бы посоветовал тебе выпороть его. — Дядя, — Марк начал терять терпение; нога горела огнём, он боялся опустить взгляд, чтобы только не увидеть, что повязка на правом колене снова набухла от густой крови. Эска стоял неподвижно, его плечо казалось надёжнее любой каменной опоры, и Марк почувствовал благодарность — это тёплое чувство, пробивающееся сквозь раздражение и злость. — Дядя, — повторил он, — ты не мог бы перейти к делу? Я сам разберусь с Эской, когда придёт время. — Оно никогда не придёт, если ты будешь постоянно позволять этому паршивцу бродить где ему вздумается, — проворчал старший Аквила, но, столкнувшись со взглядом ледяных зелёных глаз племянника, поспешно пробормотал: — Тебя подарок ждёт, Маркус, там, на заднем дворе. Я решил таким образом ускорить твоё выздоровление, чтобы ты смог в полной мере воспользоваться этим даром. Я не мог пройти мимо такой красоты, и я надеюсь, что те деньги, которые я потратил, окупятся сполна. Последние слова дядя договаривал в спину Марку, который в обнимку с Эской тащился через атриум в сторону выхода. Несмотря на раздражение и мучительную боль в ноге римлянин испытывал любопытство: он не привык к подаркам без повода — лучшим даром для него были военные награды и боевые отличия, о которых пока, увы, можно было забыть. Эска молча и твёрдо поддержал его, когда, спускаясь с небольшой каменной лестницы во двор, Марк внезапно едва не слетел носом в землю. Буркнув благодарность, услышав которую (о Юпитер, благодарить раба?!) его дядя наверняка прочёл бы долгую нотацию о правилах поведения в обществе, Марк доковылял до ворот, которые разделяли жилые и хозяйственные помещения. — Куда дальше-то? — спросил он у Эски, который сохранял абсолютно невозмутимый вид. — Что тебе дядя сказал? В конюшню? — Нет, господин. Подождите немного, его сейчас выведут. — Его? Кого? Эска улыбнулся — Марк так редко видел эту улыбку, что едва не зажмурился: до того она была яркой, светлой, удивительно красившей его худое угловатое лицо. — Смотрите… господин. Ворота медленно отворились, и тёплый золотой свет хлынул сквозь них, подобно реке. Два конюших — невысоких коренастых раба — силуэтами вычерченные на золотом мареве, вели под уздцы самое прекрасное животное, которое Марк когда-либо видел. Он ахнул и чуть не упал, если бы Эска вовремя не сжал его локоть. Конь — чёрный, как владения Тривии, с глянцевой кожей, под которой буграми перекатывались великолепные мускулы, длинноногий, длинногривый, с дикими глазами цвета гречишного мёда — покорно шёл, склонив голову и всхрапывая; прекрасный образчик совершенной животной красоты, грации и силы. Марк восхищённо цокнул языком, когда коня подвели ближе, протянул ладонь — животное шарахнулось, дёрнув головой и едва не вырвав повод из рук раба, который в испуге отскочил в сторону. Пальцы Марка вплелись в шелковистую гриву коня, он с наслаждением втянул ноздрями острый запах, исходивший от лоснящейся шкуры, и восторженно обернулся к Эске, который так и стоял как истукан, подпирая Марка собой. — Эска, ты только глянь, какой красавец… Бритт слегка улыбнулся и кивнул, с удовольствием (и Марк не преминул это отметить), рассматривая подарок старшего Аквилы. Римлянин ещё раз с восхищением оглядел коня и, услышав шаги дяди за спиной, обернулся. Старик довольно улыбался. — Теперь ты понял, Маркус, что я имел в виду, когда сказал, что хочу окупить вложенное. Тебе нужно самому выездить его, чтобы этот красавчик показал всё, на что способен, а для этого ты должен вылечиться. — Старший Аквила кивнул на колено Марка, и он снова ощутил боль, про которую почти забыл. — Я рад, что ты оценил мой дар по достоинству, мальчик мой… — …и твой тонкий юмор, дядя, я тоже оценил, не сомневайся, — Марк скрипнул зубами, попытался согнуть колено и зашипел от резкой жгучей боли; повязка настолько промокла от крови, что тонкие тёмные струйки медленно стекали по икре, пятнали сандалию. Эска обеспокоено шевельнулся. — Идёмте, я перевяжу вам ногу, — проговорил он тихо, снова, будто невзначай упустив слово «господин». Старший Аквила неодобрительно прищурился. Конь — великолепие и грация, исполненные в чёрном, будто изваяние из полированной бронзы — всхрапнул и затанцевал; свободной рукой Марк поймал его повод и крепко сжал, удерживая животное на месте. Конюшие отступили. Белый от злости на свою беспомощность, на злую шутку дяди, который, возможно, и не желал ничего дурного, на дёргающую влажную боль в ране и невозможность оценить дар здесь и сейчас, римлянин повернул голову и взглянул на обрисованный солнечным золотом профиль Эски. — Потом, — сказал он жёстко. — Сначала ты сядешь на него. Покажешь мне, как… я буду смотреться на нём. Когда-нибудь. — Маркус, это смешно, — встрял дядя, но, столкнувшись с убийственным взором римлянина, поспешил ретироваться, неодобрительно качая головой. Залитая солнцем площадка двора казалась ареной, где трое ждали своей участи. — Это неразумно, — проговорил Эска. — Вы истечёте кровью, пока я… — Сядь на него, — зарычал Марк и отпихнул бритта от себя. Тот помедлил, отвёл глаза и взглянул на коня, нетерпеливо переступающего с ноги на ногу. Его гладкие бока, изящная линия крупа, спины, изогнутой шеи — все дышало животной чувственностью, заставляющей замирать от восторга; в крови Марка бушевало пламя желания немедленно, сию же секунду оседлать коня, сжать бока, пустить в галоп — туда, где покатые зелёные холмы сливаются с линией горизонта, чтобы в лицо хлестал ветер, подстёгивая и без того стремительное и завораживающее ощущение безграничной свободы. Вместо этого Марк сжал зубы и твёрже оперся на трость, глядя на Эску, который осторожно приблизился к коню и перехватил повод из рук римлянина. Животное тут же дёрнулось вбок, едва не уронив Эску, который, ещё раз обменявшись с Марком коротким взглядом, решительно ухватился за гриву коня и лёгким движением подбросил тело вверх У Марка перехватило дыхание. Он не сразу понял, почему. Это не был страх того, что конь сбросит бритта. И не ревность владельца к своей собственности, которой он не может пользоваться. Не бессилие, которое Марк испытывал сейчас, перед олицетворением вольной стихии. Он, свободный гражданин, на самом деле свободен не был. А Эска — раб, варвар, тот, чья смерть на арене в тот день прошла бы незамеченной в ряду других смертей — сидел, сжимая коленями бока коня, держась за гриву, оглаживая ее, пропуская меж пальцев, ласково говоря на своем распевном гортанном языке с испуганным и встревоженным животным, пока не успокоил его. И после этого, коротко взглянув на Марка, пустил коня шагом по периметру двора. Они оба — свободны. Человек-раб и животное. Свобода не в статусе — она внутри. В сердце. В лёгких. В печени. В теле и душе. Можно ходить под седлом, но знать, что в любой момент можно сбросить наездника и ускакать. Можно носить ошейник раба и исполнять прихоти хозяина, но быть уверенным, что в любой день того, кто поработил тебя, можно убить. И исчезнуть. Вот почему конь прислушивался к мягкому голосу Эски. Он узнал в нём себя — пленника, не потерявшего внутреннюю свободу. Марк качнулся, перед глазами всё плыло. Тонкий силуэт Эски на огромной блестящей чёрной спине, по которой мерно ходят мускулы. Сильные руки, сжимающие повод, шёпот, заставляющий животное повиноваться уверенным движениям всадника, растрёпанные ветром волосы, в которых сверкала солнечная пыль, прищуренные серые глаза, облик, излучающий горделивую самоуверенность. Эска склонился к шее коня, выговаривая мягко и гортанно таинственные — для римлянина, не знавшего языка бриттов, — слова-заклинания, его рука скользила по блестящей гриве, ласкала кожу почти интимным жестом, от которого у Марка вдруг запылали уши и по телу пробежала дрожь. Конь тоже вздрогнул — длинная волна прошла по его крупу, словно круги по воде от прикосновения эскиной ладони. Бритт выпрямился — и взглянул в глаза Марка, который еле дышал. Помедлил и спешился. Потрепал коня по морде, подошёл к римлянину и молча передал ему повод, еще тёплый от его рук. — Он сла-а-вный, — голос Эски был хриплым и тихим, в нём появился акцент, который придавал необъяснимое очарование его словам. Марк чувствовал, что так быть не должно, что это наваждение, которое легко стряхнуть, но у его ничего не получалось, и эта мысль запертым щенком скулила и билась у него в мозгу. Он стоял так близко к Эске, что чувствовал запах и тепло его тела. Конь всхрапнул и забил копытом. Эска медленно улыбнулся. Марк тяжело дышал, голова кружилась. Он оперся на трость, оттолкнул руку Эски и поспешно захромал к дому. Это походило на бегство. Преодолеть галерею было выше его сил, поэтому Марк упал на первую попавшуюся скамью в нише и заскрипел зубами, пытаясь перетерпеть острую горячую боль. Перед глазами в золотом мареве плыл образ Эски — верхом, грациозное воплощение свободного и уверенного в себе человека на великолепном животном, восхищённая улыбка не покидает его губ, пока он, легко сжимая колени, направляет коня по кругу, в центре которого стоит, еле держась на ногах, он, бывший центурион Маркус Аквила и изнемогает от стыдного вожделения. Это же бред какой-то. Марк привалился спиной к стене, вжался в неё затылком, ощутив дивную прохладу камня. Закрыл глаза, услышав лёгкие быстрые шаги. — Я все-таки сменю повязку, — проговорил бритт спокойно. Больной ноги Марка коснулись тёплые руки с сильными красивыми пальцами, скользнули по бедру, спускаясь к колену. Эска поднял глаза. — Идём, — сказал он, помогая Марку встать. И в этом коротком слове было столько достоинства, что римлянин покорно подчинился. Они, обнявшись, дошли до спальни Марка и окунулись в прохладный полумрак — ставни на окнах были закрыты, сквозь их косые планки тонкие полосы солнца наискось лежали на аккуратно застеленном ложе. Марк сел, затем лёг — тёплая ладонь Эски подхватила его больную ногу и помогла уместить ее на постели. Ритуал очистки раны и перевязки был не из приятных. Оба молчали, только Марк периодически шипел от боли. Эска аккуратно забинтовал колено и выпрямился. Его рука лежала на бедре римлянина, которое открывала задравшаяся пола нижней туники, и казалась Марку тяжелей камня, жарче углей и неизбежнее смерти. — Я должен передать вашему дяде, что рана выглядит не очень хорошо, — прозвучал в тишине, расчерченной солнцем, мягкий голос бритта. — Если не предпринять мер, вы ещё не скоро сможете ездить верхом. — Interfice te cochleare, — мрачно отозвался Марк, не глядя на Эску. — Почему… ложкой? — брови бритта поползли вверх, в голосе мелькнули нотки весёлого изумления. — Она тупая, ей больнее, — объяснил Марк и отчего-то улыбнулся сам. Эска рассмеялся — и его смех был такой же прекрасной неожиданностью, как редкая улыбка на его лице. Римлянин подтянул тело повыше и накрыл ладонью руку Эски, все ещё легко покоящуюся на бедре. Они молчали; Марк задумчиво рассматривал лицо бритта, будто вырезанное из кости, худое, острое, с поджатыми губами. Странно, что внутри в нём, в этом бритте, который вёл себя настолько вызывающе, что римлянин сам удивлялся, отчего ещё ни разу не приказал ему всыпать, — в этом невысоком парне с лицом мальчишки жило столько достоинства, столько свободы, не стиснутой рамками правил, приличий и канонов поведения. — Ладно, — проговорил он, — убирайся. — И смягчил улыбкой жёсткость фразы. Эска гибко поднялся на ноги. Его глаза потемнели как от ярости, но лицо оставалось спокойным. — Слушаюсь, — насмешливо проговорил он. — Мой… господин. — Я тебя выпорю, — лениво пробормотал Марк, откидываясь на подушки. — Как вам будет угодно, — с протяжным гэльским акцентом произнёс Эска, отступая. — И передай дяде, что я готов принять врача сегодня вечером. — Да… господин. Эта проклятая насмешливая пауза бесила Марка. — Хватит называть меня так, — буркнул он. — Зови меня по имени. — Слушаюсь, Маркус Флавий Аквила. — Марк! — рявкнул римлянин, стукнув кулаком по кровати. — Марк, — повторил Эска, склонив голову, не оставляя насмешливый тон. — Иди сюда, Плутон тебя задери! Эска сделал шаг вперёд, и Марк, приподнявшись, ухватил его за растрёпанные волосы, сгрёб их в горсть, подтащил голову бритта к своему лицу и прорычал, не помня себя от внезапно захлестнувшей разум злости, смешанной с весёлым яростным возбуждением. — Повтори мое имя! — потребовал он. — Марк, — отозвался Эска, улыбаясь так близко, так светло. — Ещё раз! — Ма-арк, — снова этот акцент, от которого бежали мурашки. Голос, которым бритт ласкал коня центуриона, успокаивая и подчиняя. — Ещё, — попросил римлянин, закрывая глаза. — Марк. Марк. Маркус Флавий Аквила. Марк. Тёплые шершавые губы Эски коснулись его рта, улыбка медленно таяла под мягким нажимом. «Марк», — пробормотал он в разомкнутые губы римлянина, и тот вобрал в себя его шёпот, словно заново узнавая своё имя. Я — Марк, думал он, обнимая худощавое тело бритта и подтягивая его к себе ещё ближе, я — Марк, он — Эска, а коня я назову… Орионом. Они разорвали объятия внезапно, отшатнулись друг от друга, словно наваждение разом исчезло — схлынуло, подобно мощному потоку обдирая кожу и оставляя нервы обнажёнными. Марк, тяжело дыша, вжался в подушку. Эска отступил на шаг — глаза его казались огромными, влажными, тёмными. — Я хочу, чтобы с завтрашнего дня ты начал ездить на… Орионе, — хрипло проговорил римлянин. — Готовить его для меня. Я буду смотреть и направлять тебя. У тебя хорошо получается… ладить с ним. Эска стоял в дверях, легко опираясь бедром о косяк, непочтительно засунув большие пальцы рук за узкий пояс, перехватывающий тунику на талии. — Как скажешь… Марк, — произнёс он, развернулся и исчез за дверью. Издалека донеслось громкое зовущее ржание, переливчатое, звонкое. Римлянин дотронулся пальцами до губ и поклялся себе, что забудет этот дикий момент непристойной слабости, поклялся кровью и честью своего погибшего отца, именем Рима и собственным именем, которое впервые прозвучало для него по-новому, странно и завораживающе. Он закрыл глаза и покатал его на языке, так, как произносил его Эска: «Ма-ах-рк». Он скорее умрёт, чем решится снова на подобную выходку. Завтра Эска вновь оседлает его коня, а он, Марк, будет смотреть. И в этом нет ничего зазорного, ничего… непристойного. Жаркий луч солнца лёг поперёк широкой груди римлянина, он дремал, сжав руки в кулаки и нахмурив брови. Эска неслышно скользнул в комнату и остановился на пороге, разглядывая спящего. Спустя несколько мгновений он мечтательно улыбнулся. Солнце клонилось к западу, медленно угасал последний тёплый день этого долгого лета, и ветер, подувший с севера, принес горький запах дыма, дождя и пепла далёких костров. Бритт глубоко вдохнул этот воздух, наполняющий сердце надеждой, лёг на свой тюфяк у двери, растянулся во весь рост, закинув руки за голову, на миг уловив слабый аромат конского пота, исходящий от своих ладоней, и стал прислушиваться к ровному дыханию Марка, который — и это хорошо знал Эска — иногда бормотал и похрапывал во сне.