Из зимы

Аукционный дом бессильно шумит за портьерами гулом разгорячённой толпы, в которой Безликий не гость — он её повелитель. Как и дрожащего в страхе, но угодливо склонённого владельца аукциона. Ведь лучший товар предназначен быть первоочерёдно показан ему, другие лишь удовольствуются остатками. Безликий слишком представителен для тех, кто собрался на неприличные по меркам многих продажи, на которых вампиры, люди и редкости мира искусства идут за одно — золото, чтобы они оспорили его право первенства. — Этот мальчик, Ной — Архивист, нам доподлинно известно, — заверяет лощёный мужчина, говоря о себе во множественном числе. Безликий знавал Архивистов, многих из них убивал. Но то было так бесконечно давно, кажется, когда Луна ещё ни разу не становилась цвета подсиненного фиолета, а мир был бесконечно юн, как и он сам. — Вы понимаете, — угодливо лепечет аукционер, — он... Он — опасность. Проклятие — подпусти близко и станешь бабочкой на ладони. Обладатель громкого имени — Ной, как сообщили Безликому, ну точно христианский спаситель всего человечества. Он — милое дитя, голодное, заметно по блеску в глазах. Вынужденное пригибать голову под тяжестью опутавшей шею цепи. — Без неё он бы просто затерялся среди склада, — оправдывается его владелец, имеющий не большее право на эту редкость с сияющими глазами, чем Безликий — править всем миром, когда тот поддевает их пальцами. Мальчику больно, он хмурит лоб, но его ясные глаза смотрят пытливо и прямо. — Снимите, — приказывает Безликий. Цепочка змеится по обуви, более живая, чем предлагаемый на продажу товар. От её звона мальчишка жмурится. Безликий, конечно же, видит, кто перед ним — смуглая кожа и оттенок глаз слишком красноречивы — но он уже не может решиться необдуманно уничтожить Архивиста, как планировал сделать, ещё не вполне доверяя слухам, будто кто-то из проклятого племени выжил. — Архивист, — вкрадчиво спрашивает Безликий, отстёгивая драгоценную запонку на манжете, — ты помнишь, откуда пришёл? Не твоих, людей, а... Его понимают. — Из зимы, — уверенно говорит ребенок. Безликий чувствует странное родство с ним, хотя первой зимы, из которой однажды родился он, уже и не вспомнит, пока кто-то не прочтёт эти воспоминания. Оттуда родом он сам — холодный и страшный, отдавший своё лицо бессчётному множеству метелей. Опустошённый ими, потерявший надежду на весну, которую не смог отыскать ни в приёмных детях, ни в приёмных внуках, ни в несущих одно разочарование вместо веселья интригах. И зима, приложенная к зиме — не весна, конечно же, нет! Но сомнений уже не истребить, и странная тревога волнующа и непривычна. Она делает и моложе, и лучше, чем было с Безликим до него. Совсем рядом аукционный молоток отсчитывает секунды. А Безликий просто не может позволить ему опуститься, прежде чем... — Прежде, чем принять решение, я должен провести испытание, — заявляет он. И никто не смеет оспаривать его действий, напротив, они даже поощряются. Безликий сдёргивает цилиндр и даёт Ною своей крови. Так, словно самое правильное — провести пробу чужой одарённости самому, будто внешних доказательств мало и нужны более веские и значимые. Личные. Перчатка стягивается с трудом, словно срослась с кожей, сором спадает на свернувшуюся клубком цепь. Безликий придавливает их мыском лощёной туфли. Ной сперва не прокусывает, только неверяще дышит. Цилиндр под своей тяжестью проседает в руке, но голод сильнее смущения. Хотя и с ним вместе глотки малыша бесконечно неторопливы. — Что ты видишь, Архивист? — звучит после доброго десятка них скорее усталым раздражением, чем вопросом. — Лицо... почти... неживое. Как у бабушки с дедушкой, когда они застыли, только ху... — медленно подбирает слова малыш, даже невежливо не утерший губ. Дело пары уроков, Безликий мог бы сам его учить. — То, что белее снега, холоднее льда. Тебя. Вас... — поправляется он, и поправка неуместно цепляется за слух. Безликому кажется, что его спины, обтянутой изящно скроенным фраком, коснулась стужа. Он представляет себе, что мог увидеть в нём Ной: зияющие провалы щёк, давно истлевшие губы, глаза, ещё зрячие, но уже тронутые бельмами настолько, что многие вещи кажутся мутными. Но Ной — чёткий и желанный. И тёплый. Он мог бы стать близким, но разве кто-то примет Безликого без маски, к которой привыкла семья, — пятну, ласковому, но непостижимому? А каким он сам запомнил себя в зеркалах, прежде чем их постарались долой убрать из поместья по его приказанию? Разочарованным самим собой. Иногда в чужих домах он мелькал в них неясной тенью, норовя поскорее скрыться от обнажающего правду серебристого отблеска. Но холоднее думать о том, что ребёнок увидел сейчас сердце: всё ещё постоянно бьющееся, кажется, со времён Древнего Вавилона, но давно... Равнодушное, несмотря на тёплые чувства, которыми он одаривает внуков, но одновременно словно и погребённые в нём. Поверхностные, как часть маски, скрывающей облик, они больше ширма, чем пища для пылкости или страсти. Но слишком нежные, чтобы продемонстрировать собственное безобразие — кому бы из де Садов пришлись по вкусу просочившиеся в общество слухи о нём? Древность безжалостно требует платы, благо способности щедро позволяют не обнажать истинного лица. Но боль расщеплённым на множество игл ледяным мечом впивается во что-то, казалось бы, тоже давно умершее, а теперь беззащитное и живое. Единственное за много лет откровение почему-то важнее, чем мнение близких и любого, чьим достоянием оно могло сделаться, помимо этого маленького Архивиста. — Увиденное пугает тебя? Я отвратителен? — дрожаще интересуется Безликий, недоумевая, как мысли внезапно и непрошено облеклись в вопрос. — Нет, — мягко отвечает Ной, облизываясь после его крови, точно одна из кошек, что во множестве делят с Безликими постель и стол, безразличные к любым недостаткам. И неописуемо нежно топит крохотные пальцы в провале щеки. На миг их солоноватый вкус касается языка, и тогда стылость стремительно отступает, словно её разогнали чарами. Этот вкус — первый за столетие на подсыхающем, стоит только забыть о самоконтроле, рту. Рука Ноя совсем крохотная и слабая, медленно оползает к сердцу. Безликий хочет задержать её на своей груди, но вместо этого произносит: — У жизни странный вкус, мой котёнок, — словно в продолжение испытания. Ответом служит улыбка. Её тепло, кажется, способно разогнать холод: если не навсегда, то хотя бы надолго. — Я дам любую цену, — подытоживает Безликий, властно прижимая Ноя к себе.