Комната-мать-её-айдола

***

      — А ты же фехтовальщик.       Джексон поворачивается медленно, удерживая на лице коронную улыбку, вот только голос его звучит куда резче, чем нужно.       — Лицо к этому не имеет никакого отношения.       Джебом замечает быстрый обмен обеспокоенными взглядами между Бэмбэмом и Югёмом: эти двое всегда друг друга понимали без слов. Буквально.       Сам он ловит взгляд Джексона: тёмный, тяжелый, и едва заметно качает головой, за спиной с шумом втягивает воздух Марк, а Джинён успокаивающе касается его плеча.       Дони и Кони мгновенно сдают назад, меняя тему и сбивая сгустившееся в воздухе напряжение, и Джебом мимолётно поражается — восхищается — чужому профессионализму, продолжая сверлить взглядом затылок Джексона.       Как же его всё это заебало.

***

      Джебом стискивает зубы и откидывается на мягкую спинку сиденья. Запрокидывает голову и жмурится до белых пятен перед глазами. Плохая идея, Джебом. Очень плохая. Очередной приступ тошноты скручивает внутренности, и он облизывает пересохшие губы.       Легкий вздох над ухом и холодный пластик, всунутый в ладонь, заставляют слегка вздрогнуть.       Джебом кивает вяло и пытается притянуть горлышко ко рту. Рука противно дрожит, и чужие пальцы, перехватившие бутылку, приходятся очень кстати. Горлышко, наконец, касается губ, а шею поддерживают знакомые тёплые пальцы. Джебом пьёт жадно, почти захлебываясь, не обращая внимания на скользящие по подбородку и капающие на футболку ледяные капли.       — Ты как?       Он усмехается краями губ, не в силах выдавить очередную улыбку и, по-прежнему не открывая глаз, укладывает голову на широкое плечо.       — Спасибо, — шепчет, глубоко вдыхая. От Дженёна пахнет чем-то едва уловимым, горьким и свежим. И это круто. Если бы рядом оказался Югём или Бэмбэм с их одной на двоих любовью к приторно-сладким ароматам, он вряд ли смог бы сдержать тошноту. Джебом негромко смеётся, представляя, как возмущались бы тогда мелкие, и ржал Джексон, вопя, что как бы они лидеру ни надоели, не стоит показывать это так буквально.       — Меня от тебя не тошнит, — сквозь нервный смех сообщает он Джинёну, и тот фыркает над ухом.       — Мне невозможно приятно.       Джебом отчетливо слышит в его тоне «ты такой тупой, чувак, почему я тебя вообще терплю?». И, конечно, торопится ответить. А почему нет?       — Ты меня любишь.       — Блять, хён, ты ж вроде не пил ничего кроме воды, откуда эта ванильная девочка опять вылезла?       Джебом хмыкает, наощупь находит ладонь Джинёна и переплетает его пальцы со своими.       — Мне плохо, — жалуется он.       — А то я не вижу. Ебаные шоу, ебаные рейтинги, ебаные развлечения, — едва слышно шипит себе под нос Джинен, и Джебом понимает, что сидящие рядом с ними Марк и Бэмбэм отрубились. О да, съемки развлекательного шоу после всего трёх часов сна — отличная идея. Просто ахуительная.       Джебом вообще-то раздражение Джинёна разделяет и горячо поддерживает, но сейчас его нереально мутит от сожранной — не съеденной, а именно сожранной — во время шоу еды, собственная кровать кажется филиалом рая на грешной земле и возмущаться не хочется совсем.       Хочется чтобы Джинен пожалел.       Да только от него дождешься разве?       О нет, Джинен из той прекрасной породы людей, что будут шипеть раздраженно и фыркать, разве что хвостом воображаемым по бокам не бить, и ворчать про тупость всего мира в целом и корейской индустрии развлечений и нелегкой жизни айдолов в частности, а вот жалеть пострадавшего из-за всего этого дерьма Джебома не будут. Вслух и явно абсолютно точно.       Ну и плевать. Руку не вырывает и на том спасибо. Тем более, что Джебом все равно знает, что Джинен за него переживает. Беспокоится.       Любит.       Ну и он его тоже.       А как иначе?       Наверное, он все-таки засыпает, потому что дорога до дома совершенно не отпечатывается в мутном сознании.       Ёндже и Джинен затаскивают его в лифт, обеспокоенное бурчание менеджера сливается в неразличимый гул. В себя Джебом слегка приходит, когда парни стягивают с него куртку и пытаются разуть. Он раздраженно дергается, сам скидывает кеды и почти бежит в ванну, где спешно склоняется над унитазом.       — Сука, — стонет он, неуверенно поднимаясь на ноги. Долго поласкает рот ледяной водой. По-хорошему бы ему зубы почистить, но тело накрывает очередная волна слабости и Джебом, держась за родные стены, ковыляет в комнату.       К Джинёну, конечно.       В гостиной Джексон и Марк лежат на диване, и пальцы Марка ласково перебирают тёмные сейчас волосы Джексона. Они негромко говорят о чем-то на китайском. Джебом не вслушивается особо. Улавливает что-то вроде «да пошли бы они все, Кайе» и согласно кивает головой. Пошли бы. Все.       У Джинёна в комнате прохладно и темно из-за задернутых штор.       Джебом, не раздеваясь, валится мягкую на кровать и блаженно прикрывает глаза.       — Ты охренел, — после некоторых раздумий, Джинён крайне неохотно добавляет, — хён.       — Охренел, — соглашается Джебом, с трудом поворачивается на бок и устраивает голову на чужом плече.       Вообще-то лежать так неудобно ни хуя, но страдающий Джебом — ужасно прилипчивый Джебом. И Джинён знает это как никто другой. Вздыхает он преувеличенно тяжело, но обнимает послушно, притягивая к себе.       — Хороший мальчик, — не сдерживается Джебом.       — Еще слово и вылетишь нахуй из моей кровати.       Джебом угрозе верит не особо, но затыкается. Ненадолго, конечно.       — Спасибо.

Спасибо, что ты мной, несмотря ни на что. Спасибо, что заботишься в своей странной манере. Спасибо за то, что любишь.

      — Просто заткнись.

А может быть иначе? Как я могу о тебе не заботиться? И я тебя.