За все твои шрамы

      – След остался.       У учителя глаза, непростительно большие и глубокие, напоминают собой рудники, а снедающий радужку зрачок, посекундно расползающийся в диаметре, кажется до глупого притягательным. У Шигео не было намерения прикасаться к Рейгену, он лишь, выпадая из реальности под увлечённый монолог сидящего в кресле мужчины, засматривается, задумывается, и вот – рука соскальзывает с оттопыренного кармана школьных брюк, теряет вес и сама тянется к открытому лицу. Под пальцами суховатая кожа чужой щеки осязается странно, но ему нравится. Не нравится только рубец, перечёркивающий скулу учителя, выпуклый, явственно ощутимый.       Вероятно, учитель говорил о чём-то важном: о новом деле, о «конкуренции на рынке», о новых фишках и акциях, которые он придумал и в ближайшем будущем планирует реализовать. Вероятно, его слова очень важны. Но не настолько, чтобы хотя бы один из них помнил, о чём шла речь мгновение назад.       – А, это, – голос учителя идёт вразрез с его внешним видом: в голове Шигео никак не связывается бодрый бойкий тон с выражением лица, больше подобающим окостеневшему в свете автомобильных фар оленю. Не парализующий страх, но заворожённое оцепенение, охватившее учителя от одного прикосновения к его скуле, рождает в мыслях Шигео добрую сотню вопросов.       Не отстраняется и не злится. Не возмущается нарушению личного пространства, но и не радуется, не поощряет и не прогоняет. Сидит, застывший, а шрам неподвижным бледно-кизиловым штрихом заостряет его лицо.       Рейген успевает сделать несколько глубоких бесшумных вдохов, прежде чем ответить.       – От осколка стекла, – будничные нейтральные слова тают вместе с жёстко контролируемым дыханием. – Не переживай, шрамы только украшают мужчину.       Подушечки пальцев соскальзывают, не задевая губ, и Шигео отстраняется, делая шаг назад.       Учитель словно от наваждения избавляется – Шигео кажется, что и он сам тоже, – и возвращается к разговору, начиная беседу ровно с того же места, где он закончил: расписывает план задач, делится, размышляет вслух, составляет план и, кажется, спрашивает что-то у помощника, но тот кивает невпопад и слушает вполуха.       Как теперь продолжать жить с пульсирующим до боли в черепной коробке знанием того, какая на самом деле бархатистая кожа учителя, Шигео не знает. .       Взять под контроль свои эмоции оказывается труднее, чем обычно, и Шигео прекрасно знает, почему: с учителем всегда всё сложнее.       Закатанные до локтей рукава кипенно-белой рубашки обнажают смуглые жилистые руки учителя, а вместе с ними – и сотни мелких контрастно-бледных шрамов, исполосовавших кожу. Шигео хочется догнать кого-то призрачного, найти несуществующего виновного, заставить его поплатиться за каждую рану, боль от которой Рейгену когда-либо приходилось испытывать и терпеть. И хотелось бы сказать что-нибудь внушающее спокойствие, умиротворяющее, что-то, что заставило бы учителя почувствовать себя в безопасности, но грудь взрывается под глухо беснующееся сердце, которое безжалостно таранит соседние органы и резонирует подскочившим грохочущим пульсом по всему телу, а горло сжимается, словно в него против воли пытаются запихнуть отраву. Вместо действий – закоротившее сознание. Вместо слов – задушенное громкое дыхание.       – Моб? – Шигео не знает, что привлекает внимание учителя – его застывшая на долгое время фигура, звук пульсации свихнувшейся крови, грозящей перелиться через край, или же грубый тяжёлый взгляд, терроризирующий мужские предплечья. Но голос Рейгена словно поющая чистая нота, и она проходит насквозь. – Эй, ты в порядке?       Крупные ладони ложатся на звенящие напряжением руки Шигео, придерживают под локтями, и один указательный палец скользит по ткани школьной формы, но ощущается почему-то так, будто впивается сотнями иголок в голую кожу, и это – ни много ни мало – сводит с ума.       – Это... – и Шигео сам морщится от звука, напоминающего трение наждачки, рождённого его голосом. Вторая попытка – выходит рвано. – Это из-за меня?       Потому что он знает: с ним хлопотно. И даже несмотря на то, что учитель удивительный, замечательнейший человек, несмотря на то, что он взрослый и он знает, как решать нескончаемые смертельно опасные проблемы, Шигео уверен, он знает, он чувствует, что его защита необходима Рейгену. Возможно, не больше, чем остальным, но и не меньше. И видеть шрамы, доказывающие, какое кощунственно большое количество раз Рейген Аратака подставлялся ради него, ради его безопасности под град из нескончаемых обломков асфальта, металла и грубых ударов, для Шигео – клокочущий у самого горла стыд.       Шигео с усилием отрывает взгляд от множества мелких и средних ссадин, хаотично разбросанных по запутанной карте кожи Рейгена, чтобы посмотреть в лицо учителя. И в следующий момент у него едва не подкашиваются ноги от доброты, закравшейся в уголках чужих губ, от спокойствия, царящего в чертах, и от дрожащего в глазах смутного любопытства.       – Нет, что ты, Моб, – улыбается учитель, и Шигео ощущает, как за рёбрами осыпается осколками беспокойство, ещё секунду назад казавшееся неусмиримым, благодаря одному лишь правильному тону голоса, который, казалось, мальчишка в глубине беспокойной души мечтал услышать. – Это по глупости и только.       Надрывный тихий всхлип резко вылетает из лёгких, удивляя своим всплеском обоих – и Рейгена, и Шигео. И только спустя секунду парень понимает, что источник раздавшегося звука – он сам, а не гипотетический заплутавший призрак, которого нет и в помине.       Горячие руки вжимают в грудь, крепко держат в объятиях, и Шигео цепляется трясущимися пальцами за рукава пиджака.       Он не может объяснить, почему плачет, но Рейген и не спрашивает – наверное, знает сам.       – Ну-ну, всё в порядке, мне не больно, – баюкает учитель, тихо мурлыча в растрёпанную тёмную макушку, и его слова вперемешку с выдохами повышают градус всего помещения. Шигео, глотая и душа зарождающиеся в груди всхлипы, думает только о том, как жарко и приятно ощущать на коже его тихие выдохи. Приглушённый голос и щека, прильнувшая к всклоченным волосам, – всё, что интересуют парня сейчас. – Я сам виноват, не позаботился купить мазь, теперь загорел, а царапины-то уже не потемнеют, вот ты и испугался…       Дыхание у Рейгена горячее, а слёзы на щеках у Шигео – холодные, и он почти готов утонуть в контрасте.       Но объятия учителя дарят покой. .       – Могу я?..       Шигео прикусывает язык, обрывая фразу на середине – он не хотел озвучивать свои мысли, но сорвалось. Учитель прав, ему ещё далеко до совершенства в искусстве самоконтроля, но не то чтобы от лаконичного «ещё научишься» становится легче.       Рейген повёрнут к нему спиной и что самое страшное – он снимает рубашку.       Острые складки ткани ломаются под натиском рук, вычерчивая зигзаги на спине и предплечьях, ворот сползает по лопаткам с тихим шуршанием, запястья освобождаются от заключения в манжеты, и Шигео не совсем понимает, почему с каждой секундой всё меньше хочет отвести взгляд.       – М? – Рейген оборачивается через плечо, кидая быстрый взгляд на парня. Шигео поспешно скашивает глаза на потолок, глуша участившееся сердцебиение и понимая, что увидеть лицо Рейгена он сейчас морально не готов. Простодушный тон задевает его – учитель и правда не замечает, как сгущается воздух, не догадывается, как горит нутро его подопечного? Либо Рейген не способен считать атмосферу, либо Шигео склонен к гиперболизации.       Но, как бы то ни было, учитель всё равно ведёт себя безрассудно и, сам того не понимая, перерезает красную ленту одной брошенной фразой:       – Можешь, но ты про что?       Шигео вздрагивает, чувствует, как за секунду сердце обрушивается в кроссы и подскакивает до горла, перекрывая канал, по которому поступает кислород в лёгкие. И ему – сердцу – совершенно не важно, что оно единственное во всём организме, кто готов пойти на добровольную смерть.       Учитель очевидно не улавливает – он не может столь жестоко обманывать и притворяться, он бы не стал. Шигео не отвечает – просто подходит ближе с протянутой рукой, застывшей в считанных сантиметрах от оголённой спины. Ему «можно», но пойти на поводу у смутного необъяснимого желания страшно до покалывания в кончиках пальцев, и Шигео остаётся лишь надеяться, что учитель, как и всегда, поймёт его лучше, чем он сам себя понимает.       – Эй, Моб, ты...       Шигео точно электрический ток пробивает, когда Рейген, сам того не осознавая, подаётся назад, чем провоцирует столкновение кожи о кожу. По ощущениям – в прикосновении рождается искра, и вполне вероятно, что так и было – голова Шигео совсем не даёт себе отчёт в действиях, не исключено, что малая толика его силы вырывается вовне, пронзая тела вспышкой электричества. Вздрагивают оба. Оба остаются на месте, не разрывая контакт. Учитель замирает со сдержанным выдохом, и Шигео и сам чувствует, как мышцы наливаются свинцом, но отстраниться – не возникает даже мысли.       На спине у Рейгена – продолговатый узкий шрам от лопатки до поясницы, перечёркивающий всё тело единой непрерывной линией. Шигео огибает пальцами контур бледно-розового следа, плывя пальцами вверх, чтобы после проследовать весь путь от начала и до конца по гладкой коже на большом зажившем рубце. От места соприкосновения подушечек пальцев со шрамом по спине учителя волнами расползаются крупные гипнотизирующие мурашки, и Шигео не без удовольствия понимает: ему хочется чаще вызывать у Рейгена столь сильные чувства. Не чаще – всегда.       Кожа у Рейгена шероховатая, с прорехами, точно плотное полотно папируса, усеянного символами и штрихами – зажившими шрамами, царапинами, родинками и бледными пятнами. Мягкий, фактурный холст.       Шигео становится мало – и он касается чужой спины всей пятернёй. Размашистым смазанным движением ведёт от самого основания шеи до линии брюк, подчёркнутой кожаным ремнём, медленно, надавливая большим пальцем на бугорки позвонков, пересчитывая. Взгляд скользит вдоль тела, силясь охватить как можно больше деталей, отмечает, что короткие медно-рыжие волосы на загривке Рейгена гораздо темнее сухой копны на его голове. Отмечает, что россыпь мелких точек-родинок скапливается под правой лопаткой, что учитель мелко дрожит, вяло сопротивляясь, если чуть сильнее надавить на поясницу, широко обхватив её ладонью, что…       Шигео не успевает себя остановить – другая рука требовательным движением стаскивает мятую ткань рубашки, до сих пор висевшую комком на талии, настойчиво стягивает её с рук Рейгена, желая окончательно высвободить запястья.       – Моб! – его собственная рука оказывается в захвате цепких узловатых пальцев, и Шигео содрогается, когда его взгляд сталкивается с взволнованными ясными глазами учителя. Тот повёрнут к нему лицом, с одного запястья бесформенной тряпкой свисает на пол несчастная одежда, а кадык единожды дёргается, когда Рейген сглатывает.       Сердце, мгновение назад заходившееся в нечеловеческом бите, останавливается так же резко, как и запускается. Лёгкие жжёт, но делать вдох совершенно не хочется – словно учитель может бросить его одного, словно может разочароваться в нём, если он сейчас хотя бы пальцем пошевельнёт. Хватка у Рейгена крепкая, вывернуться не позволяет, а взгляд – серьёзный, но совсем не злой. Шигео смотрит, боясь даже моргнуть, и захлёбывается обилием тревоги и заботы, источаемым чужими глазами.       – Скажи, чего ты хочешь, – спокойно, мирно произносит Рейген, поджимая губы, сосредоточенно ища ответы в выражении лица напротив, которое, должно быть, выглядит до безобразия нелепо и испуганно, но сам Шигео ничего с собой поделать не может, как не может и объяснить учителю, что происходит, просто потому что сам понимает не больше.       Единственное, что немного успокаивает глупое бедовое сердце: Рейген не злится.       – Я… – выходит задушено, и Шигео чувствует, как безбожно горят его уши, но он усилием заставляет свой голос звучать твёрже. – Ваш шрам…       Рейген вскидывает брови, словно одно неуверенно произнесённое слово проясняет всю картину, и выпускает запястья Шигео из захвата, невесомо касаясь ребром ладони, шероховатой, местами потрескавшейся, кожи юноши, отчего тот содрогается, впивается взглядом в руки учителя. Рейген флегматично расстёгивает пуговицу на манжете, благодаря которой рубашка до сего момента упрямо цеплялась за своего обладателя, и окончательно избавляется от предмета одежды.       – А, это, – он встряхивает помятую рубашку и критично её осматривает, принимаясь кропотливо и бережно складывать ткань. – Он не болит, поэтому я постоянно о нём забываю.       Учитель простодушно хмыкает и треплет Шигео по голове.       – Ещё минуту, и мы пойдём на пробежку.       Учитель уходит в смежную комнату, а Шигео кажется, что он застывает в секунде перед самовоспламенением. .       Тлеющая сигарета, зажатая меж астеническими пальцами, притягивает взгляд и перекидывает чужое внимание, рождённое из подспудного интереса к флегматично курящему мужчине, на выпирающую косточку, выглядывающую из-под рукава пиджака. У Рейгена даже запястья хаотично изрезаны случайными сколками городского быта. Парочка из выцветших полос свежие, и любопытный мальчишеский глаз распознаёт в них царапины, оставленные канцелярским ножом, который Рейгену пришлось останавливать голыми руками, пока взбесившийся дух клерка пытался убить их. На указательном и среднем пальцах уже несколько дней красуются пластыри с пёстрым детским рисунком – Шигео сам клеил их, изгваздавшись в яркой, мерно стекавшей по фалангам, крови. Он думал, что учитель сменит «весёлых дракончиков» на серьёзные пластинки телесного цвета, но почему-то тот этого не сделал.       Шигео прячет непрошеную улыбку, стянувшую губы, в ладони, и отворачивается от догорающего заката и учителя, чьи пшеничные волосы оттенены сиянием золотистых лучей, устремляет взгляд на восток, где уже виден кусок вызвездившегося тёмного неба.       Пальцы мужчины выстукивают на перилах моста сбивчивый такт, и Шигео невольно прислушивается: совсем не похоже на мелодию, скорее – бездумное движение, разбавляющее тишину, в которую погружаются две фигуры.       Мальчишка щурится на солнце, возвращая глаза к пунктиру из царапин цвета лилового мела.       – Шишо, вы переживаете из-за своих шрамов? – тихо, но разборчиво произносит Шигео, и узловатые пальцы замирают в воздухе, не касаясь покрывшегося коррозией от частых дождей металла. С секунду из них двоих движется только сизый дым, выдыхаемый учителем через нос и бесшумно тающий над их головами.       Рейген с задумчиво-сосредоточенным выражением лица подаётся чуть вперёд, опираясь на перекладины, и свободной рукой закрывает солнце: тень от его ладони спадает на лицо парня, и тот, наконец, может смотреть на мужчину, широко распахнув глаза.       – Что? – всё же отзывается Рейген, будто из-за своей маленькой спасательной операции успел забыть, что его о чём-то спрашивали. Затянувшись вновь под внимательным взглядом Шигео, он неподдельно удивляется: – Почему я должен из-за них переживать?       Шигео мысленно окаймляет края воротника отглаженной рубашки. По памяти очерчивает полосы бледной повреждённой кожи, все шрамы и глубокие борозды, которые уже успел запомнить, угадывает местоположение особенно крупных родинок и нескольких пигментных пятен. Вынимает из недр сознания кусочки, урывки и смазанные слезами кадры, на которых запечатлены разбросанные по рукам рубцы и следы острия, склеивает их в цельное полотно. У Шигео в голове – кожа. Тот самый фактурный холст – искажённая копия карты, отпечатанной на теле Рейгена.       – Они ведь… – голос ненамеренно дрожит, и Шигео приходится оборвать себя, чтобы сделать вдох – судорожный, сдавленный. Взгляд скользит по перечёркнутой щеке. И на выдохе: – …что-то значат для вас.       Шигео провожает взглядом сигаретный пепел, опадающий на землю чересчур медленно, точно назло.       – Они значат только то, что моя жизнь перестала быть скучной, – немного погодя, разумно заключает Рейген, и Шигео слышит короткий смешок, вырвавшийся из груди мужчины. А затем старые, но хорошо сохранившиеся туфли делают шаг вперёд, и сразу становится как-то слишком темно. Не сумев совладать с любопытством, Шигео отрывает замутнённый взгляд от асфальта и натыкается на лёгкую, аккуратную и – боже – красивую улыбку, правящую на губах учителя, заслонившего собой погибающее солнце. Мягкий, неоцарапанный уголок позабавленно дёргается, и потемневшие ореховые глаза заставляют заглянуть глубже – можно в самую душу.       Приоткрытый рот наконец смыкается, и Рейген, улыбаясь мальчишке, доверительно произносит:       – Благодаря тебе, между прочим.       Собственные пальцы сильнее вжимаются в ледяные перила, и Шигео едва не покачивается, чувствуя, что дорожное полотно моста выскальзывает из-под его ног, обрушаясь на землю и грозясь поработить его тело под обломками. Но душащая чернота глаз Рейгена затягивает, спасает от бедствия и обрекает на ещё более невыносимые муки. И, хотя парню всё так же, как и раньше, страшно и многое непонятно, оставлять учителя одного наедине с его шрамами Шигео категорически не хочет.       Рука вновь теряет вес и устремляется к чужой скуле, не дающей покоя.       – А можно?.. – запоздало спрашивает Шигео, до сих пор сомневающийся в правильности своих догадок, и замирает, не дойдя считанных сантиметров до цели.       Рейген закатывает глаза и добродушно усмехается, вслух размышляя, за что же ему выпало в жизни подобное счастье. Шигео хочет сказать: за каждый твой шрам – но молчит, не в силах произнести ни звука, застыв, окутанный дымом, в вязком воздухе, пропахшем сигаретами и трепетным ожиданием.       – Тебе не нужно спрашивать, – и мальчишка не требует большего.       Когда-нибудь.       Когда-нибудь Шигео обязательно скажет, что Аратака заслужил его всего одним своим существованием.