Рождение урагана

Приятно идти по улице, когда эта чёртова лампа по имени Солнце уходит зарядить аккумулятор. Возможно, мелким я пересмотрел фильмов-нуар, но искусственный свет фонарей мне куда приятнее, нежели сияние яркой звезды. Время убить где-то надо, но, несмотря на то, что среди моих личностных качеств малость недостаёт прагматизма, этот момент я предусмотрел. Мне повезло с районом не только в плане его относительного спокойствия и внешней эстетичности – буквально в соседнем дворе круглосуточно работает известный в определённых кругах паб. Называется он "Manhattan" и, как несложно догадаться, выдержан в американском стиле. Если конкретнее, в стиле американской метал-культуры. Мне, в принципе, нравится, хоть и слегка похабно – играющий на заднем плане трэш восьмидесятых, приятный полумрак, готично-психоделичная расписка стен, цельнодеревянные столы... кое-где лишку хватанули, но вкус всё же есть. Есть мне там доводится не часто ввиду пламенеющей дыры в моих карманах, но кухня там вполне приемлема, а массовка, хоть и паб, не имеет обыкновения нажираться в три пизды и устраивать алкогольные буйства, в ходе которых мне, маленькому и шустрому, пришлось бы прокладывать себе дорогу к выходу апперкотами в печень. Официанты нисколько не чопорны, а банально, по-панибратски, без лицемерия дружелюбны. Дают молча посидеть одному, да и в душу, что важно, не лезут. Почему я так расхваливаю какой-то паб, хоть и не из любителей губить почки? Потому что этот кабак уже более полувека крышуется Вонголой. Словно в подтверждение моим мыслям, едва за мной захлопывается покрытая несколькими слоями аэрозольной краски дверь, Эмилио, бармен, приветствует меня едва заметным кивком. Я молча прохожу мимо, направляясь в сторону моего любимого столика в левом дальнем углу. Блеклое электрическое освещение здесь присутствует лишь у барной стойки – пелену мглы, скрывающую большую часть интерьера от чужих глаз, рассеивает лишь пламя расставленных то тут, то там свечей. Стены в “Манхэттэне” разделяют столики таким образом, что, независимо от того, освещены ли соседние столики, ты можешь потушить свечи у себя и наслаждаться темнотой. Я без колебаний пользуюсь этой возможностью и, послюнявив пальцы, по очереди смыкаю их на трёх горящих фитилях. Каждый из них шипит и испускает тонкую струйку дыма, после чего я закрываю глаза и прислушиваюсь к играющей на заднем плане музыке. Megadeth, песня Killing is My Business... And Business Is Good из одноимённого альбома 1985 года. Очень в тему. “Убийство – моя работа, и я её люблю.” Тем более группа... Когда Дейва Мастейна, основателя “Мегадэт”, выкинули из “Металлики”, он озлобился и заявил, что обставит своих бывших товарищей: будет играть более жёсткий и быстрый трэш. Сказано – сделано. Набрали группу, нарыли $8000 на первый альбом... Проебли все деньги на кокош, блядей и бухло, не придумали ничего лучше, чем уволить своего продюсера, найти нового и, в конце концов, записать грёбаный альбом. Причём тот, несмотря на забавную историю, получился на удивление неплохим. Где-то здесь можно усмотреть тонкие параллели с моей жизнью... либо я просто словил звезду и пытаюсь как-то сблизить себя с группой, которая мне нравится. Ха. Смешно. Конечно же, первое. От раздумий меня отрывает лёгкое постукивание костяшек пальцев по столу. Я медленно, демонстративно размыкаю веки и с каменным лицом поворачиваюсь к человеку, нарушившему мой покой. По моему взгляду без слов понятно, что диалога без потери нервных клеток со мной вести не получится. Ах, ложная тревога. Официант двумя пальцами подталкивает ко мне брошюрку-меню. Смешно. Несмотря на то, что я принадлежу к Вонголе, единственной моей привилегией в "Манхэттене" является то, что мне здесь продают сигареты. Да-да. Продают. Всё за свой, сука, счёт. Разумеется, о жратве на халяву не может быть и речи. Я так же, двумя пальцами отодвигаю меню обратно, буркнув под нос: - Принесите пепельницу. Из-за моей спины раздался до боли знакомый мне голос: - Не уносите меню. Я закрываю глаза и шумно выдыхаю. Не столько чтобы спустить пар, а чтобы не увидеть лицо той, что сейчас войдёт в моё поле зрения. И как она меня нашла? - Можешь открыть глаза, Хаято. Я в очках. Без особой радости я следую просьбе Бьянки, после чего пристально смотрю в её скрытые полупрозрачными линзами глаза. Моя единокровная сестра разводит руками, после чего отвечает на мой невысказанный вопрос: - Что? Можно подумать, Шамал бы не рассказал мне о твоих перемещениях. Я продолжаю раздражённо смотреть на неё, затем перевожу взгляд на выжидающего официанта, про которого, казалось, все забыли. - Прям при нём и будем дела семейные обсуждать? Бьянки учтиво улыбается, после чего раскрывает меню и указывает пальцем на одну из строчек: - Grigliata, per favore. Привыкшими к полутьме глазами я разглядываю строчку, на которую указывает наманикюренный ноготь сестры. Пятнадцать ёбаных евро! Я на эти деньги две недели жить могу! Официант кивает, после чего уходит, забирая меню и оставляя нас наедине. - Зажги свечи, чтоль. Глаза не порть. Смешно. И так уже плюс полтора, что там ещё портить? Я книгу-то без очков не могу дольше пяти минут читать, глаза режет! Зато вижу каждую точку, складку и пятнышко типографской краски. Я раздражённо закатываю глаза. И всё равно послушно воспламеняю фитили. - Что случилось с твоей зажигалкой, Хаято? Наблюдательная. - Проебал. - Вчера, когда дело слил? Хочется встать, покрыть отборным трёхэтажным и удалиться, мысленно проклиная сестру за изговнённый вечер. Но я продолжаю сидеть. Потому что, хоть Бьянки и обманывала меня все те восемь лет, она и Шамал – люди, которые спасали мою жопу все те разы, когда я попадал в передряги, из которых не мог выпутаться сам. Более того, они – единственные люди, которые заслужили от меня хотя бы толику того, что обычные люди называют “доверием”. - Да. - Знаешь, Ноно прекрасно понимает, что... Я начал злиться ещё с того момента, когда меня настигла внезапная встреча с сестрой, но того, что Бьянки начала говорить не по существу, я спокойно перенести не могу. Я пытаюсь говорить если не злобно, то хотя бы холодно и равнодушно. - Кончай уже воду лить. Зачем пришла? Бьянки тихо усмехнулась и пожала плечами. Похоже, сейчас поднимет одну из тем, на которые я не захочу говорить даже под дулом пистолета. - Отец передавал привет и... Джекпот. Я демонстративно опираюсь рукой на стол и приподнимаюсь, делая вид, что собираюсь уйти. Но на мою ладонь ложится её. Твою ж мать. Кожа гладкая, нежная. Такое чувство, будто трогаешь за руку самого себя. Единственный человек, на касание которого я не отреагирую взрывом насилия. Потому что лишь её я могу, не покривив душой, назвать своим родственником. Словно в обратной перемотке, я сажусь на место и вновь впериваю взгляд в глаза Бьянки. Не отпуская меня, другой рукой она кладёт на стол конверт. Тонкий. Похоже, отец усвоил, что подачек я брать не буду, поэтому пошёл другим путём. - Не похоже, что там бабло. - Отец просто хотел передать, что уважает твоё решение и ещё раз извиняется. Конверт уже от меня. Я не смог побороть удивление. Правая бровь предательски поползла вверх, изогнувшись домиком. - Сколько раз говорить, подачек не беру. - А это не подачка. Открой. Бьянки убирает руку. Стараясь забыть об оставшемся на тыльной стороне ладони тепле, я раскрываю конверт. Внутри оказываются пять светло-синих купюр и сложенный вчетверо лист бумаги. Не подачка, ага. Как же. - Да ёбаный стыд... - Разверни бумажку и прочитай. Каллиграфическим почерком сестры написано: “Giustizia”. “Справедливость”. Едва я недоумевающе поднимаю глаза, Бьянки начинает объснять ситуацию: - Ты не виноват в том, что Марроне ушёл от тебя. Согласно законам мафии, раз задание не было выполнено, награды ты не получаешь. Но другие законы гласят, что члены одной семьи должны помогать друг другу. Для того, чтобы загладить свой промах, ты должен в первую очередь дожить до того момента, когда тебе представится возможность, не умерев при этом с голоду. Забирай, они твои по праву. Красиво говорит. С едва заметной улыбкой человека, проигравшего шахматную партию, я убираю сотню евро к себе в бумажник. - Ты только за этим пришла? - Ммм... Нет. Ещё пожелать тебе удачи и сказать пару напутственных слов. Мне её жаль. Вот оно – наше самое главное отличие, которое не объяснишь никакими семейными узами и генами. - Как тебе объяснить, что чувства вроде любви и дружбы – самое слабое место человека? Бьянки начала смеяться. Тихое хихиканье перешло в заливистый смех. - Сказал бы ты это, когда я вытащила тебя из лап людей семьи Барбариго, которые, если мне не изменяет память, собирались выжечь тебе глаза, отрезать нос и столкнуть с пристани, не забыв подарить тебе пару бетонных башмаков. Зараза. Я собрался уже что-то сказать, но меня прерывает официант, ставящий на стол керамическую пепельницу и нереальных размеров деревянный поднос. В ноздри мне ударяет запах жаркого, гриля, печёных колбасок... да чего только не ударяет. Мой доведённый до полубезумия желудок, в кои-то веки почуяв что-то питательное, предательски заурчал. - Чего залип? Тут на четверых хватит. Но, зная твой ежедневный рацион, тебе и двух таких будет мало. - У меня живот по швам треснет. - А я имею в виду не “наесться досыта”, а “обрасти мясом”... Выходя из “Манхэттена” через полчаса, Бьянки собирается расплатиться, но я её опережаю. Забрав со стойки Эмилио пять евро сдачи и толкая дверь, я угрюмо обрываю её на полуслове: - Ты и так уже сегодня заставила меня взять у тебя деньги. Не надо заносить кинжал над тем, что осталось от моей гордости. Нет. Похоже, сегодня Бьянки меня добьёт. Прямо под фонарём припаркована красная “Веспа”, из-под сиденья которой сестра достаёт пару шлемов. Один из них летит ко мне в руки, и я машинально его ловлю. - Садись уже. Когда ты свалишь, ты сам по себе. А до тех пор, если тебе предлагают помощь, не отказывайся, Хаято. Дольше проживёшь. Уже отъехав от паба метров эдак на пятьдесят, я краем глаза замечаю выходящий из-за угла тёмный силуэт. Моё шестое чувство намекнуло на неладное... да пошло оно на хуй, нельзя же быть таким параноиком!