Соломинка для утопающего

— Это глупо, — говорит он себе. Он никогда раньше не разговаривал вслух сам с собой. Наверное, это плохой знак. Наверное, он и правда сходит с ума; сколько бы раньше ни шептались, что у него не в порядке с головой, он становится безумным только сейчас. Ему нужно съесть этот чертов тост. Он уже давно не был в обеденном зале. Еще немного — и он забудет, как выглядит этот самый зал. Сегодня он опять прошел мимо и как назло столкнулся с Минервой — это худшее, что может случиться с ним сейчас, ее взгляд кажется ужасной пыткой, и сегодня этот взгляд опять исполосовал его спину. Кажется, он до сих пор остался на его спине клеймом. Чтобы избавить себя от будущих встреч с Макгонагалл и всеми остальными учителями, он приказал домовому эльфу подать себе ужин, и тот принес ему один тост. Это была неслыханная дерзость; подумать только — даже домовые эльфы ненавидят его так сильно, что готовы пойти против собственных правил послушания и заботы. Разве в этом есть что-то удивительное? Тост лежит перед ним на тарелке уже несколько часов, он уже начал черстветь. Так черствеет все, что было у него внутри: незаметно подсыхает с углов и добирается до самой сердцевины, и тогда уже ничего не спасти, остается только выбросить все без остатка. Северус совсем не против уйти, но Альбус не пускает его. — Вам хорошо, директор. Вы свободны. — Он не может оторвать взгляд от портрета: Дамблдор смотрит на него в ответ, иногда заговорщицки подмигивает, а иногда строго грозит указательным пальцем, как бы говоря — ты пришел ко мне сломленным колосом, я собрал твое зерно, смолол его и выпек свое творение, и теперь ты не имеешь права просто так исчезнуть. Снейп вздрагивает и долго моргает — ему кажется, что он действительно слышал голос Дамблдора. Мертвые не разговаривают, это просто бессонница и упадок сил. Он берет злосчастный тост двумя пальцами, и тот вываливается из них. Неужели он настолько слаб, что не может удержать кусок хлеба? Наверное, так случается, когда очень долго не ешь ни этого самого хлеба, ни чего-то другого. Он уже не раз готовил себе зелья, придающие бодрость, но и у них есть предел. В конце концов они просто перестают действовать. Что, если еда отравлена? Нелепая мысль заставляет его вздрогнуть; он наклоняется, чтобы понюхать и с трудом может поднять голову обратно. Нет, такого не может быть. Просто он ищет оправдания, чтобы не есть. Морить себя голодом — одна из самых глупых его затей. Глупее было только… ну, например, присоединяться к Пожирателям Смерти. Или соглашаться на убийство Альбуса, даже оправданное назначенной им самим высокой целью. В этом театре двух актеров был хотя бы какой-то смысл. В том, что Северус делает сейчас, никакого смысла нет. Одного глотка из определённой пробирки хватит, чтобы все прекратить. Или одного шага вниз с Астрономической башни. «Я не могу убить себя, еще слишком рано, это все разрушит, — в этот раз Северус подавляет желание говорить вслух, теперь ему кажется, что Дамблдор на портрете — его свидетель, который может все услышать. — Я знаю, что подведу вас, если решусь на это. Но вы не можете мне запретить убить себя медленно, незаметно». Альбус теперь смотрит на него мрачно. Неодобрительно. Заставляет продолжать жить. — Я понял, — он кладет себе в рот первый кусок и не может его проглотить. Склизкий ком встает у него в горле, не дает дышать; Северус хватается за горло — даже по его меркам это была бы самая неожиданная смерть. Крошки валятся у него изо рта, и темные пятна перед глазами развеиваются. Наверное, многие бы пришли в восторг от такой новости: Северус Снейп, новый директор Хогвартса, умер в своем подземелье, подавившись, и тело его успело сгнить, прежде чем его нашли. Однако ему не грозит умереть незаметно: он слышит стук в дверь. Это не очередная волна галлюцинаций, упорный стук отдается у него в висках — снова мигрень. — Северус, — раздается знакомый голос. Минерва — до чего же невыносимая женщина!.. Она решила преследовать его и здесь? Альбус был дорог ей, и она не простит его смерти, но неужели она собирается убить его прямо сейчас? Почему не раньше? Может быть, она собирается скрыть все улики в этом подвале? Но Министерство легко расследует это дело, к тому же, Минерва никогда не поступила бы так трусливо. Именно поэтому она имеет полное право называть трусом его. Но она должна знать, что Северус не может позволить ей убить себя по той же причине, по которой он сам не может себя убить. — Я знаю, что ты здесь. Открой дверь. — Снейп мысленно стонет. Почему она никак не отвяжется от него? — Ты прекрасно знаешь, что я снесу ее с петель, если потребуется. О да, он знает. Но защитные заклинания не дадут ей сделать это так просто. Ах да, ведь он не наложил никаких защитных заклинаний, он просто забыл, прострация пожирала его. Довольно необдуманно для человека, чьей смерти хочет каждый первый в Хогвартсе. — Я захожу, Северус, — этот тон не сулит ничего хорошего. Ему все-таки придется обороняться. Ему совсем не хочется сражаться против Макгонагалл, несмотря ни на что, это так тяжело, словно приходится биться против члена своей семьи. Он знал бы точнее, будь у него когда-то настоящая семья. — Не стоит этого делать, — предупреждающе выкрикивает он, вдруг чувствуя, какое у него сухое и болезненное горло, как будто он забывал не только есть, но и пить — наверное, так и было. Что ей все-таки нужно?.. Дверь вдруг слетает с петель, вся объятая ворохом искр. Звук взрыва почти оглушает его, а Макгонагалл как ни в чем не бывало решительно направляется к нему, ее шаги тоже оглушают его, собственное дыхание оглушает его. Он приподнимается, держа в руках палочку, всем своим видом пытаясь показать, что готов дать отпор. Минерва приближается. Он ни за что не нападет на нее, с него хватит боевых заклинаний, особенно запрещенных заклинаний, особенно запрещенных заклинаний, направленных в грудь того, кто тебе дорог. И все-таки он должен дать отпор. Дамблдор запретил ему умирать. Ноги не держат его. Может быть, это какое-то невербальное заклинание, которого он не заметил? Или хлеб все-таки был отравлен — да, наверняка!.. Он никому не может доверять, никому, нико... Он вдруг понимает, что смотрит в потолок. Скосив глаза, он замечает сапоги Минервы и подол ее темной мантии. Он моргает, и кажется, что проходит много часов. Он больше не лежит на полу, а на застеленной кровати — Макгонагалл левитировала его туда? Зачем?.. Наверное, это входило в ее понимание честной дуэли. — Я не могу знать точно, что здесь происходит, — раздается голос Минервы, которая, очевидно, заметила, что он очнулся. — Но ты либо трусливо пытаешься сбежать от своего предательства, либо малодушно собираешься прервать то, что должно быть доведено до конца. Я не могу позволить случиться ни тому, ни другому. Северус долго не может понять смысл услышанных фраз; трусливо и малодушно заслоняют все остальные слова, они пикируют на него и клюют, пока он, наконец, не вникает во все остальные. — Что должно быть… доведено до конца? — переспрашивает он. Его голос дрожит. Он наконец замечает Минерву — она сидит в кресле у противоположной стены и внимательно наблюдает; ему кажется, что он съеживается и становится прозрачным под этим взглядом, но он совсем не против быть прозрачным — пусть она сама увидит, если он не может рассказать, скованный обещанием. Может быть, план Дамблдора заключался и в этом тоже, чтобы Минерва Макгонагалл раскрыла этот самый план? Это было бы очень милосердно со стороны бывшего директора. — Что вы… что вы имеете в виду? Он надеется, что она даст ему какую-нибудь зацепку. Хотя бы один намек на то, о чем она догадывается. Но пока она просто направляет палочку на тост, и тот запрыгивает обратно на тарелку. — Нужно съесть, — говорит она. От неожиданности Снейп чуть не давится снова, хоть в его рту ничего нет. — Что? — ему упорно кажется, что он ослышался. — Вы вломились ко мне, чтобы накормить? Она смотрит на него снисходительно и — нет, конечно, не ласково, но почти. Почти. — Если ты не хотел, чтобы подобное произошло, нужно было делать вид, что не пропускаешь завтраки, обеды и ужины. Северус все еще не может поверить в происходящее. Минерва Макгонагалл никогда не походила на добрую бабушку, пекущуюся о сытости своих внуков. — Зачем вы… Что происходит?.. — Как я уже сказала, по ряду соображений я не могу допустить твоей голодной смерти, — бесстрастно повторяет Макгонагалл. Что это за ряд соображений? О чем она уже догадалась и что планировала разузнать? Усталость сильнее любопытства, он опускает веки и, кажется, почти успевает задремать. — Северус. Еда. Он снова разлепляет глаза и смотрит на сухой ненавистный тост. Минерва прослеживает за его взглядом и снова направляет палочку на тост: тот становится горячим, и от него поднимается запах, если не будоражащий аппетит, то, по крайней мере, не вызывающий отвращения. Наверное, это странно, но Северусу кажется, что у него внутри тоже что-то теплеет, и очерствение замедляется, проигрывает неожиданной внешней силе; пусть он сам сдался, но нашелся тот, кто вмешался в этот необратимый, казалось, процесс. Тот, чьей помощи Северус ожидал меньше всего. — Спасибо, — у него так трясутся губы, что Минерва скорее угадывает, чем слышит. — Учти, что я сделаю с тобой то же самое, что ты сделал с Альбусом, если окажется, что ты не заслуживал этой доброты, — эта фраза не из тех, что способны подбодрить, но Северус, наоборот, чувствует неожиданное спокойствие: он уже и сам не уверен, заслуживает ли доброты или нет, но Минерве можно доверять. Она точно во всем разберется. Что бы она ни решила о его судьбе, это будет правильно. — Вы единственная, кто… — капля неожиданно срывается с кончика его носа. Он не заметил, ни как она текла по щеке, ни как родилась в глазу. — Кто заговорил со мной с тех пор. Но все имеют право ненавидеть меня. Даже домовые эльфы, — он не удерживается здесь от короткого горького смешка. Макгонагалл озадаченно смотрит на поднос. — Ерунда, — неожиданно говорит она. — Думаю, они тоже заметили, что ты совсем ничего не ел в последние дни. Как известно, сразу после голодовки нельзя наедаться, и они ограничились одним кусочком. Это совсем не похоже на правду, но он благодарен Минерве за то, что она объяснила это так серьезно. Он благодарен Минерве за то, что она пришла к нему, попутно высадив дверь. За то, что она допустила больше, чем видела. В порыве всеобъемлющей благодарности он не замечает, как съедает все без остатка — уж если и умереть долгой мучительной смертью, то не раньше, чем Минерва — хочется верить — решит, что она не ошиблась.