You are my captain.

      Когда Феде в перерыве вручают капитанскую повязку, он даже подвисает ненадолго. Не сказать, что он сильно обескуражен, ведь опыт у него уже имеется. Но факт, что родное звание капитана вернулось, пусть и на короткий срок, приятно греет душу.       То, что Смолов теперь капитан не укрывается от зорких глаз Антона. И то, как проворные пальцы форварда нацепляют клочок ткани на плечо, заставляет парня подавиться воздухом. Он никогда не озвучивал эту фантазию своему мужчине, потому что знал, насколько болезненна тема чемпионата мира и роли нападающего в ней. А у младшего Миранчука колени сводит, когда Смолов забивает гол на сорок шестой минуте. Не то, чтобы гол Чертаново был чем-то принципиально значимым, но каждое маленькое достижение заставляет Федю все больше раскрываться, а Антон не может этому не радоваться. Парень с улыбкой наблюдает, с каким восторгом горят глаза нападающего, как он скользит по полю, будто крейсер по водной глади, не замечая соперников. Но больше всего выделяется эта чёртова неоновая повязка на татуированной руке.       Когда игра заканчивается и все игроки расходятся по номерам, чтобы принять душ и отдохнуть, Тоша единственный, кто остаётся в раздевалке. Ему требуется примерно тысячная доля секунды, чтобы принять решение и ещё десять минут, чтобы найти этот кусок ткани, который действует на него хлеще любого афродизиака. Миранчук находит повязку возле шкафчика Дзюбы и очень радуется, что ему не придётся лазить по вещам, не дай бог поймают, позора потом не оберешься. Спрятав её в карман, парень выскальзывает из раздевалки, словно нашкодивший котенок и спешит в номер, он уверен, что там его уже ждут. — Смотри, что у меня есть, — вертит на пальце тряпицу Антон, пока Федя в отчаянии закатывает глаза. Он иногда думает, что этот бедовый мальчишка страшнее всех смертных грехов. Потому что никогда не угадаешь, что взбредет в следующую секунду в кудрявую голову, и кто от этого пострадает. Страдает, кстати, чаще всех Федя. — Решил попробовать себя в роли капитана? — Ухмыляется форвард, но его браваду прерывает метко брошенная повязка, что падает на глаза. — Может быть в будущем, но пока это звание тебе идёт больше, — выпаливает Тоша, тут же скрываясь за дверью ванной комнаты, а Федя выдаёт сакральное "блять", тут же возбуждаясь от картинок, что замелькали перед глазами.       Антон себя долго ждать не заставляет, он быстро ополаскивается под прохладным душем и спешит выйти к Феде, нацепив на бедра одно лишь полотенце. Смолов к его возвращению тоже успел поменять внешний вид: мужчина лежит на кровати в одних спортивных шортах и капитанской повязке. —Т-т-ебе идёт, — давится воздухом Миранчук, предвкушая последующие минуты удовольствия. — Подойди ближе, — голос Феди звучит вкрадчиво, но уверенно.       Парень опирается о дверной проём, шальным взглядом пробегается по подтянутому телу своего мужчины и буквально давится воздухом, когда эластичная ткань натягивается почти до предела на так называемых «банках». Мышцы на предплечьях Фёдора красиво и пластично двигаются под загорелой кожей и Антону хочется касаться этого одновременно чертовски красивого и адски горячего зрелища.       Если бы у младшего Миранчука спросили или же попросили показать произведение искусства, то Тоша без промедления назвал бы фамилию своего коллеги по сборной и одноклубника. Показывать, естественно, Антон никому ничего не будет, потому что это только его личный экспонат. «Смотреть, нельзя трогать.»       Вот Антон и подзавис ненадолго. Ненадолго — понятие относительное, потому что на своё имя курчавый мальчишка отвлекаться перестал. Даже это сладкое «Тоша», тягуче произнесенное его возлюбленным — то, на что всегда отзывался младший из близнецов, сейчас не действовало. — Я сказал, подойди, Антон! — Металлические нотки весьма недвусмысленно звучат в голосе мужчины. Он всем своим видом даёт понять, кто здесь хозяин положения. — Я говорю, ты выполняешь, уяснил?       Федя знает, что сейчас мальчишка скорее всего взбрыкнет, демонстрируя характер, но все равно сдастся на милость победителя. Они оба чертовски любят эту игру в подчинение. Обычно ласковый во всех отношениях Фёдор, в постели может проявлять себя жёстко и требовательно. А сейчас форвард до ужаса жаждет ощущать своего мальчика рядом, касаться его, доводить до исступления, заставлять умолять.       Когда парень на негнущихся ногах все же приближается, Смолов настойчиво тянет его за край полотенца, полностью обнажая загорелое тело. Антон сложен просто восхитительно, детскость давно прошла и теперь он стал прекрасным молодым мужчиной. Его нежную натуру выдаёт разве что румянец. Федя жадно осматривает с ног до головы парня, горячими ладонями ведёт по ногам, а затем оставляет хлесткий удар на ягодицах.       Антон тихо шипит, стискивает зубы и выпрямляется в спине, стараясь держать осанку. Парень знает, что нужно демонстрировать себя для т а к о й игры, потому что отказ заставит ягодицы красоваться следами от ударов ещё не раз, а ёрзать на заднице и бояться резких движений ну совсем не хочется.       Дыхание сбивается, курчавый парнишка шумно хватает воздух через раздутые ноздри и всем своим видом показывает, насколько явно это противоречие внутри него. — Мне больно, — тихо бурчит Миранчук, хмуро опуская голову, вторя тихим шепотом простое и смущенное «прости», заметно напрягаясь.       Покорно опущенная голова и выстаивание полностью обнаженным перед тем, кто имеет власть и большие полномочия — давно пройденный этап в отношениях этих двоих. Антон привык ходить нагим, выполнять донельзя интимные поручения своего топа, но иногда шальной характер хавбека проявляется. И тогда его приходится обуздывать. Порка, различного рода наказания в интимном плане, различные «игрушки», которые применял Фёдор — все это давным давно привычные элементы перевоспитания, как ласково называл их Смолов. — Уяснил.. — на выдохе добавляет светловолосый, позволяя себе подступить на полшага ближе к мужчине, чтобы опереться трясущимися коленями в край кровати. Хоть бы не упасть.       Федя не тратит время, он усаживает парня на колени, поднимая свои руки и зарываясь ими в кудрявые волосы. Он целует Антона с упоением, будто не делал этого несколько часов назад, а минимум век. Сейчас его не покидает ощущение, что все происходит так, как надо, что их тела так близко прижаты друг к другу. Смолов медленно опускается на кровать, укладывая Антона сверху, они целуются ещё несколько минут, пока Антон не начинает нетерпеливо ерзать на нем. Их тела разделяет тонкая синтетика шорт Феди, от которых мужчина спешит избавиться. Когда они чувствуют друг друга тело к телу, Смолову кажется, что он охвачен огнём. Член изнывает от жажды прикосновений, поэтому он мягко отстраняет Антона, указывая ему на проблему. — Тош, возьми в рот. — Смолов, да пошел ты..! — Антон на секунду забывается, вновь выпуская свои капризы наружу. — Это приказ твоего капитана, Миранчук.       Пару секунд хавбек тратит на то, чтобы перевести дыхание и мысленно взять себя в руки, потому что касаться обнаженной плоти мужчины т а к он позволял очень редко. Антон смотрит на внушительных размеров орган своего капитана, позволяет себе оставить кроткий поцелуй на и без того пухлых губах мужчины, медленно скользит по простыням и опускается перед Смоловым на колени. Парень опаляет жарким дыханием головку, так же нежно и трепетно касается её губами, подняв невинные карие омуты вверх, чтобы следить, как наслаждается его мужчина. Шумный выдох сверху свидетельствует о том, что Антон действует в правильном направлении, и тот наконец заглатывает член форварда почти до основания.       Давится, упирается обеими руками в подтянутый живот своего одноклубника, но не отстраняется. Сосет неумело, но с таким упоением, покорством и желанием, которым позавидовала бы любая элитная шлюха Барвихи. Да-да, младший из близнецов благодаря сексуальному рвению и образованности старшего опробовал и это. Но Смолов бы убедил любого в том, что минет Тошенька делает лучше всех. Именно в этой неумелости и, порой, неуклюжести заключается самый... самый сок.       Парень будто бы конфету ест. Причмокивает, помогает себе рукой и периодически поднимает затуманенный взгляд на возлюбленного, который в такой же пелене удовольствия и желания толком и не видит ничего. В такие моменты Смолов для Тошеньки был самым нежным и чутким человеком из всех, кого тот знал.       Сейчас Федя себя чувствует так, будто он попал в эпицентр шторма и идёт ко дну вместе с кораблём, все как положено капитану. Он сжимает пальцы, впутывая их в кудри Антона, надавливая и направляя. Ему так хорошо, что дышать получается через раз, и с губ срываются лишь хриплые стоны.       Когда мужчина чувствует, что он близок к концу, он отстраняет парня от своего органа, который тот выпускает с жутко пошлым причмокиванием, будто специально испытывает на прочность выдержку Смолова. А той, к слову, осталось очень мало. Мужчина чуть ли не швыряет Антона на кровать, заставляя парня уткнуться лицом в подушку. Зубами оставляет ярко выраженный след на лопатке, заклеймляя парня. — Ты будешь послушным, будешь вести себя тихо? — спрашивает Смолов, оставляя ещё один шлепок на подтянутой заднице.       И удовлетворённо хмыкает, когда получает ответ от парня. Язык вычерчивает замысловатые узоры вдоль позвоночника, а руки ласкают каждый миллиметр тела до которого дотягиваются. Теперь очередь Антона изнемогать от желания получить разрядку.       Обыденное и такое простое «да» выходит с каким-то неимоверным усилием, потому что сдерживать себя приходится чуть ли не на каждом вздохе.       Антон кротко кивает после, утыкается носом в подушку и закусывает губу почти до крови, когда острые зубы впиваются в чистую кожу. Федя знает, где нужно оставить метку, чтобы не было лишних вопросов и косых взглядов. Федя такой умный, такой красивый и такой его — Антона — собственный.       От осознания кружит голову, парень поднимает её, чтобы сделать пару глотков воздуха, но тут же с тихим скулежом утыкается носом обратно в матрас, чтобы действительно быть послушным. Смолов, зараза эдакая, специально провоцирует, специально трогает именно те места, которые являются эрогенной зоной для паренька, а тот лишь безвольно ерзает на белоснежных простынях, маскируя свои стоны наслаждения, ставшего уже болезненными, за редкими глухими ударами раскрытой ладони по матрасу. — Прошу, только не лопатки... — Я просил тебя молчать, — выдыхает в самое ухо Федя, а потом снимает с руки капитанскую повязку, которая сейчас придётся как нельзя кстати.       Мужчина надевает эластичную ткань на голову Миранчука, закрывая тому рот и пресекая возможность лишних разговоров. — Здесь я решаю, где тебя трогать, — короткие ногти одной руки проходятся по выступающим частям лопаток. — Как тебя трогать, — смоченный слюной и смазкой член проезжается по ягодицам, вынуждая Антона податься навстречу.       Парень лишь сдавленно мычит, закусывая ткань. А Федя наконец предпринимает решительные действия, просто потому что сам уже не может выносить прелюдию. Он слишком любит Антона, а такого — мокрого, открытого, доступного, Федя любит его ещё сильнее.       Мужчина кружит пальцами возле входа, дразнит и распаляет, а потом проникает одним внутрь, ощущая жар и давление мышц. Антон искренне старается не издавать лишних звуков и быть послушным, за что Федя награждает его ещё одним пальцем, продолжая разрабатывать тугое колечко мышц. — Ты почти готов, малыш, — он разводит пальцы, вставляет их глубже, прокручивая в поисках простаты. Оба мужчины дрожат от напряжения, и Федя готов кончить только от одного вида Антона с блядски оттопыренной задницей. Он слишком хорош, слишком его.       Руки машинально тянутся к ткани, которая мешает и все время норовит болезненно натереть нежную кожу лица парня, от чего тот лишь шумно фыркает, замерев.       Дышать становится тяжело, эта противная повязка мешает нормально дышать, потому что вся полностью пропахла чужим потом и запахом газона, на котором каждый, кто носил её, успел поваляться. Пахнёт противно, своим запахом ударяет по ноздрям, и Антон наконец приспускает её себе на шею, чтобы вдохнуть полной грудью.       В комнате воздух сбитый, влажный и тяжелый, но он кажется таким свежим в сравнении с тем, что чувствовался вместе с повязкой. Да, острые ощущения и все такое, но никто ведь не хочет, чтобы в т а к о й момент паренька стошнило прямо на белые простыни? Поэтому Антон даёт самому себе указание о том, что быть тихим по своей воле намного лучше, чем оставаться в этой эластике.       Миранчук подаётся навстречу, вскидывает бедра и уже насаживается сам, стараясь ощутить внутри себя заполненность на все тысячу процентов. Курчавый футболист шумно глотает ртом воздух и даже давится им, гортанно выстанывая что-то по типу «я больше не могу», но это предложение превращается лишь в связанное мычание, идущее через сомкнутые губы       Тело Антона словно натянутая струна, наслаждение и мучительное желание кончить, заставляют его дрожать и протяжно стонать. У него уже не было сил даже на то, чтобы и подумать о сопротивлении. Он просто знает, что-то, что ему так нужно, сможет дать только Федя. Его рот открыт, но он не издает ни звука. Ему нравится быть снизу. Вот так, как сейчас. — Ты такой узкий, — шепчет Федя, толкаясь вперёд. Он осторожно проникает в тело парня, чувствуя, как тугие мышцы обхватывают член со всех сторон.       Кровать ударяется спинкой о стену, когда мужчина полностью входит в Антона одним движением. Кажется, что никакая сила в мире не сможет заставить Смолова сейчас остановиться. Он трогает Антона везде, где дотягивается, шепчет непристойности на ухо и мысленно ликует от того, что сейчас их, возможно, слышат. Пусть все знают, кому принадлежит Миранчук. Здесь и сейчас, а так же во всех измерениях они продолжение друг друга. Две части единого целого. — Скажи мне, ты хочешь кончить? — задаёт вопрос Смолов в промежутке, когда их тела соединяются мощными толчками.       Парень закатывает глаза, кусает губы, но честно не издает ни звука, когда его одноклубник буквально втрахивает нижнего в матрас. Антон бездумно хватается за каждый клочок простыни, в спинку кровати до побелевших костяшек пальцев, мотает головой и хрипит какое-то неестественное «да», силясь одной рукой притянуть мужчину к себе для поцелуя. Когда этого сделать не удаётся, младший из близнецов буквально скулит от болезненного и ноющего ощущения где-то внизу живота, жмурится и приподнимается на локтях, прогибаясь в спине слишком сильно. Да до такого, что позвонки хрустят очень громко. Хавбек вновь кивает, облизывает пересохшие и искусанные губы, пытаясь прильнуть своим телом к такому же, только более распаленному и разгоряченному. — Да, только поцелуй меня, пожалуйста, — черт, выходит слишком жалко, но Тоша и внимания на это не обращает, потому что увлечён сейчас не тем. — Тише, малыш, — Федя успокаивающе гладит позвонки, и на мгновение покидает тело Тоши, чтобы перевернуть того лицом к себе. Мужчина жадно впивается в сладкие губы и обхватывает ладонью член парня, заставляя того неестественно выгнуться. Он имеет его в такт движению руки, так сильно, что завтра возможно на заднице полузащитника останутся синяки от столкновения тел. — Ты можешь кончить, — шепчет Федя.       Антон изливается с громким криком облегчения. Его ноги дрожат, крепко сжимая бедра нападающего, в то время как его член извергает белые полосы на живот и простыни. Федя все еще внутри него, с низким стоном заполняет своей спермой.       Когда оргазм отпускает парней, они сплетаются телами так тесно, словно магниты. В голове Феди туман, он из последних сил снимает с шеи Тоши дурацкую повязку, отбрасывая её куда-то в сторону. Целует виски, подбородок, нос. Небывалая нежность окутывает футболиста и он выплескивает её на любимого, поглаживая почти невесомо позвонки. — Я так сильно люблю тебя, в тебе весь мой мир, — теперь, когда адреналин покинул тело и возбуждение отступило, Федю тянет на откровения.       Антон пока ещё находится в прострации и не понимает, позволено ли ему сейчас всё то, что было не доступно ранее. Дрожащими руками парнишка обнимает мужчину за шею и ведёт носом вдоль виска, вдыхая такой желанный аромат. Сейчас все запахи ощущаются особенно остро, и Миранчук рад только, когда с него снимают эту ненавистную вонючую повязку. — Теперь я могу говорить? — хриплый шёпот в ушную раковину форварда, едва ощутимое касание губ и п о л н о е, почти единое соприкосновения двух разморенных и разгоряченных до сих пор тел прекрасно контрастируют, отчего Антон старается прижаться ещё сильнее, чувствовать больше, нежнее и искреннее. — Я люблю тебя, — снова шёпот. Сладкий, тягучий и совсем невинный —то, что умеет говорить курчавый локо-паровоз всегда. То, что готов говорить Антон всегда и везде. Готов кричать об этом, быть непонятым и непризнанным, но готов. — Я люблю тебя, Фёдор Смолов, — и говорить Тоша готов это только вышеупомянутому одноклубнику, его коллеге по сборной - Смолову Фёдору. Дяде Фёдору, как ласково его обозвали в команде.