Without her

Без нее во дворце невыносимо тихо. Может, это говорит его сердце, которое, очевидно, у него все же есть. Потому что Джуд никогда не была шумной. Да, она была властной, безжалостной и решительной, но при этом все держала в себе. Джуд без лишних слов исчезала в тени. И все же, когда он возвращается с пляжа, кругом все кажется бесконечно безмолвным. Теперь некому им командовать. Никто не придет на выручку, когда он ненароком подожжет свои покои. Некого больше любить. Вокруг воцарилась мертвая тишина, и Кардану кажется, будто она поглотит его целиком. Он благодарен, когда двое стражников входят в тронный зал, возвещая, что Тарин Дуарте прибыла по его распоряжению. Точно. Он же приказал привести сюда Тарин. Хотел рассказать ей все с глазу на глаз. Тарин смотрит на него оленьими глазами, явно не понимая, зачем она здесь, поэтому он просвещает ее. Бесцветным тоном пересказывает ей все события: от дуэли Джуд с Балекином до ее наказания на побережье. А когда заканчивает, то глубоко вздыхает и обращает взгляд на ее сестрицу. Он ждет от нее гнева, горя, хоть какой-то эмоции, но не рассчитывает, что Тарин просто моргнет и скажет: — Ох. Ладно. — «Ладно»? — недоверчиво переспрашивает он. — Я понимаю, почему тебе пришлось принять это решение, — говорит она. — Спасибо, что сохранил ей жизнь. На несколько минут снова повисает гробовая тишина. Наконец, Кардан задает вопрос: — И это все? Больше ничего не скажешь? — Ничего. Не говоря ни слова, Кардан отсылает ее прочь.

***

— Предлагаю в этом году провести празднество летнего солнцестояния под открытым небом. Погодка дивная. — Дивная? По-твоему, нескончаемые дожди и грозы — подходящие условия для празднования на улице, Локк? — А что не так? Я думал, ты любишь воду, ведь ты же дочь моря, и все такое. — Когда мне хочется промокнуть, я наведываюсь домой, а не торчу в садах, позволяя ветру портить мне прическу! — И все же, летнее солнцестояние должно праздноваться снаружи. В прошлом году это не представлялось возможным из-за ослабевающей связи Элдреда с землями, а в этом… — А в этом наш новый король постоянно истерит. — Кардан, ты не хочешь подключиться к разговору? — Кардан! Моргнув, Кардан открывает глаза и переводит ленивый взгляд на Локка и Никасию, стараясь скрыть тот факт, что еще несколько секунд назад спал на ходу. — Прошу прощения? Никасия раздраженно фыркает и всплескивает руками: — Вот как раз об этом я и говорю! Разве королю подобает так себя вести? — Король ведет себя так, как ему заблагорассудится, — проговаривает он сквозь зубы. — Нет, я серьезно, Кардан. Хватит уже хандрить. Народ нуждается в отменном праздновании после всего, что произошло в этом году. В груди все звенит от усилия, чтобы не огрызнуться Никасии в ответ, и не причинить ей боль также, как бесчисленное количество раз делала она по отношению к нему. К тому же, она не так уж непричастна к произошедшему, ведь… Нет. Нельзя думать об этом. Только не сейчас. Никасия права. Виной непогоде служат его тревога и раздражение. И он это ненавидит. Ненавидит, как легко его эмоции превращаются в циклоны и бесконечные ливни. Но больше всего он ненавидит себя за то, что вообще что-то чувствует, ведь именно поэтому он изначально и застрял здесь. — Ладно, — наконец изрекает он, натягивая на лицо пустую ухмылку. — Будет вам празднование. Я всего-то хотел полить посевы. — Вы очень любезны, мой король, — отвечает Локк с хитрым насмешливым поклоном. Кардан не обращает на него внимания, раздумывая над тем, имеет ли вообще смысл давать какие-то обещания. Пока эта болезнь внутри него продолжает пускать корни все глубже, становится сильнее и проявляется на землях владений, его слова не имеют никакого веса. По сути, всего-то и нужно, что поднять себе настроение. Сосредоточиться на чем-то. Но последнее время трудно найти достойный повод для радости. Никасия все еще сверлит его подозрительным взглядом, когда в зал входит четвертый человек, и Кардана пробирает холод. Все мысли о том, чтобы воспрянуть духом, мигом улетучиваются. — Вот ты где, — Тарин Дуарте приветствует Локка целомудренным поцелуем в губы. — Вот я где, — вторит Локк с минимальным удивлением в голосе. — Что привело тебя во дворец, моя дорогая жена? Кардан отворачивается, когда эта… эта девица пускается рассказывать о том, как прошел ее день. Во что бы то ни стало стараясь заглушить ее голос, прогнать ее лицо, забыть о ее присутствии с ними в зале, он наливает себе вина и не спеша отпивает из кубка. Что-то в животе переворачивается от того, как Тарин без задней мысли позволяет себе разгуливать у него при дворе и вести себя так, будто это Богом данное ей право. Распинается, словно кому-то из присутствующих есть дело до ее болтовни, когда, по большому счету, Кардан сомневается, что даже ее мужу не плевать. Тарин здесь не место. Нет, раз она объединилась с Мадоком и обманула Кардана, заставив уступить все войско. Нет, раз она только и делает, что обманывает. Если кто и принадлежит этому миру, так это ее сестра. Но Джуд здесь нет. Напоминание об этом — словно ножом по сердцу. И в ближайшем будущем Джуд здесь не будет. Чувствуя пустоту в душе, Кардан поднимается с трона и молча покидает зал. Откуда-то снаружи до него доносятся раскаты грома.

***

Через три дня наступает летнее солнцестояние. Погода стоит чудная. Выглянуло солнце, согревая своими нежными лучами кожу, как это и должно быть в летнюю пору. В воздухе ни намека на дождь или грозу. Кардан сделал все, что мог. Держался подальше от людей, которые ему докучали – почти от всех, литрами истреблял вино и много писал. Поэтому празднество проводится снаружи. Никасия счастлива, а значит, и ее мать, а значит, и союз Эльфхейма с ней в силе. Локк себе не изменяет: шумит и раздражает, как и обычно. Народец пьет, пирует и танцует под открытым небом, пока солнце медленно клонится к закату. Все хорошо, кроме одной назойливой мелочи. Опять. Тарин. Когда Кардан произносит короткую небрежную речь, Тарин стоит рядом с Локком и обнимает его за руку. Когда слуги подают еду на серебряных подносах, она сидит рядом с Локком на траве и что-то шепчет ему на ухо. Когда все встают кругом и заводят какую-то непринужденную беседу, Тарин снова тут как тут, привязалась к своему мужу и улыбается, словно все так, как и должно быть. В какой-то момент Кардан бросает попытки игнорировать леденящие волны ярости, плещущиеся у него в крови. Он покидает общество друзей, хватает с подноса кубок вина, одним глотком осушает его, и тут же находит себе другой. В одном лишь присутствии Тарин Дуарте есть что-то вызывающее. То, как она корчит из себя невинную. Как притворяется, будто вышла замуж за Локка не только из личной выгоды и расчета. То, как она выглядит. Время от времени Кардан замечает ее краем глаза, и его сердце замирает в груди, потому что на один полный надежды, глупый миг, он принимает ее за Джуд. И каждый раз его одолевают вопросы и мысли, ворох надежд и ускользающих образов. На секунду он позволяет себе подумать о том, чем сейчас занята Джуд, как сильно она, должно быть, его ненавидит, и что сделает и скажет, если когда-нибудь снова увидит его. Каково было бы, будь они здесь вдвоем, рука об руку? Из раза в раз осознание собственной глупости и нелепости бьет сильнее. Так происходит каждый раз. Стоит. Тарин. Показаться. Ему. На глаза. Так что, дело не в том, как сильно Кардан презирает и жалеет Тарин — хотя это тоже играет огромную роль — а скорее в том, как он ненавидит себя, когда видит ее. — Осторожнее, мой король. Я чувствую, поднимается сильный ветер. — Раздается чей-то голос позади, и Кардан напрягается, потому что это Локк, который, вероятно, снова находит его отчаяние чрезвычайно занимательным. — Оставишь меня в покое, и он снова утихнет, — невольно огрызается он, с трудом сдерживая ненависть во взгляде. Локк сохраняет невозмутимый вид, пристально наблюдая за ним с ленивой улыбкой. — Ты, кажется, раздражен. — А тебе скучно, Локк. Так что отстань от меня. — Видишь ли, за последние месяцы я кое-что заметил. — Просто потрясен, — бормочет себе под нос Кардан, на этот раз выхватывая бутылку у слуги из рук. — Я к чему, — продолжает Локк. — Каждый раз, стоит моей любимой жене появиться, ты сердишься еще больше обычного. Кардан ведет плечом. — Возможно, у тебя из головы вылетело, что, когда меня обманули, твоя любимая жена сыграла в этом не последнюю роль. — Это разумеется, так. Однако, есть у меня и другая теория. — Можешь оставить ее при себе. — С этими словами Кардан от души прикладывается к бутылке. Локк терпеливо ждет, пока он сделает несколько глотков, прежде чем сосредоточить все свое внимание на Кардане; у него на лице написаны ликование и злой умысел, когда он говорит: — Возможно, это как-то связано с сестрой-близняшкой Тарин? Той самой, которую ты изгнал в мир смертных? Кардан не смотрит на него. И молчит. — Может, Джуд была для тебя кем-то большим, чем просто сенешалем? Тишина. — Я все хотел спросить тебя про тот раз, когда ты поцеловал… Внезапная ослепительная вспышка света разрезает небо. Воздух становится душным и тяжелым от тумана и сырости. Оба одновременно поднимают глаза как раз в тот момент, когда над миром ударяет оглушительный раскат грома. Хлынул дождь. Тюльпан, воткнутый в жилет Локка, увядает, превращаясь в сморщенный уродливый бутон. — Праздник окончен, — оглашает Кардан.

***

И вот Эльфхейм снова залили дожди и бури. Несмотря на то, что в течение следующих нескольких дней Никасия жалуется на испорченную прическу, у Кардана получается укротить стихию лишь со временем. Как и свое настроение. Может, на этот раз погожие деньки простоят дольше. В конце концов, не может же он вечно ходить разбитым из-за того, что сам избрал, верно? Однако, именно в этот момент в тронный зал решает нагрянуть Тарин. Поначалу при виде знакомого лица и тени каштановых волос у Кардана останавливается сердце. А затем он приходит в себя, и колющее ощущение в желудке сменяется немедленным раздражением. — Зачем пришла? — спрашивает он, после того, как Тарин приседает в реверансе. — Я хочу попросить вас об услуге, мой король. — Нет. — Слетает с губ быстрее, чем любая мысль о дипломатии или справедливости. Круглые глаза Тарин распахиваются от удивления. — Но… — Она усиленно подыскивает слова. — Но ты же король. Ты должен меня выслушать. — Как Верховный король, я также волен поступить иначе. Затем, — как будто он забывал об этом, — Тарин напоминает: — Вы же с Локком друзья. Едва ли. — Вы с моей сестрой были… — Не смей, — осекает он угрожающе низким голосом. — Заикаться о Джуд. Тарин хмуро сводит брови. Этот жест до боли ему знаком, и то же время столь непривычен у другого человека, что Кардан вынужден оторвать взгляд и сосредоточиться на чем-то, что не походит на ту, которую он воображает рядом с собой каждый день. — Почему нет? Ты изгнал ее, не меня. «Не ведись», — наставляет внутренний голос. Голос, который выглядит и звучит как девушка напротив него. Внутренний голос, который наставлял его все те месяцы, когда Джуд была заточена под волнами, и, в конечном итоге, с самого дня ее изгнания. — «Королей так просто не спровоцировать». — Моя сестра хотела бы, чтобы ты мне помог, — на полном серьезе заявляет Тарин, и выдержка дает сбой. «Прости, дорогуша», — мысленно произносит он прежде, чем впиться в нее как можно более уничижающим взглядом. — Мы говорим о той самой сестре, которую ты обманывала и дважды предала? Над которой потешался Локк, а ты стояла в сторонке и бездействовала? О той, которую ты использовала, чтобы провести меня? Он испытывает некое удовлетворение от того, как стыд окрашивает щеки Тарин. Но затем она возражает: — Ты ничем не лучше. Ты тоже предал ее. — Я… — Отослал Джуд потому, что все здесь было к ней жестоко. Отослал потому, что здесь злые королевы могут схватить и запереть ее под морской толщей, и держать там месяцами; злые сестры – мешать с грязью даже после всего, что она для них сделала, а злые принцы - заставить ползать на коленях и унижаться. Я изгнал Джуд потому, что знал: рано или поздно она здесь погибнет. И как бы сильно я не ненавидел себя за то, что прогнал ее, за бездействие я возненавижу себя еще больше, если на моих глазах она будет губить себя, пытаясь сладить с местным народом. Я сделал это для ее же блага. Слова стоят прямо на языке, полные стыда, страха, чувства вины и ненависти. Вместо этого он произносит: — Разница между нами в том, что я знаю, что я — чудовище, а ты строишь из себя святошу.

***

Несколько часов спустя, когда большая часть мира засыпает, Кардан садится за стол в своих покоях, держа в руке чернильное перо с золотой резьбой. И, в точности, как и любой другой ночью, начинает писать. Дорогая Джуд, Сегодня я видел твою сестру. Я ненавижу ее. Ненавижу за то, как она обходилась с тобой все это время. Как глазом не моргнула, услышав о твоем изгнании. Ненавижу за то, как сильно ее облик напоминает мне о тебе, даже если твое лицо бесконечно красивее, острее, живее. Изо дня в день желание отправить Таракана за тобой в мир смертных все крепнет. Однако, мне не следует потакать себе в столь страстном желании, ведь если это когда-нибудь случится, то я лично окажусь у твоего порога. И ни один из нас не хочет знать, что за этим последует. Каждый день я повторяю себе, почему я изгнал тебя. Прокручиваю это в голове, точно мантру. Буду честен — я слышу именно твой голос. Он говорит мне, что это было самым логичным, самым лучшим решением для тебя. Пусть даже сейчас ты ненавидишь меня сильнее, чем прежде, по крайней мере, твоей жизни ничто не угрожает. По крайней мере, ты остаешься человеком. Может, ты и не заметила, Джуд, но чем дольше ты находилась при дворе, тем бесстрастнее становилось твое человеческое сердце. Я твержу себе это изо дня в день, а легче все никак не становится. И я все равно продолжаю искать тебя в каждом, кого вижу вокруг. Хотел бы я, чтобы это действительно была ты, а не только твой голос у меня в голове. Но пока придется ограничиться этим. С любовью, Твой Кардан.