Чуе шестнадцать

Чуе шестнадцать. У нее рыжие вьющиеся волосы, веснушки на лице и яркие голубые глаза. Она любит одеваться в сарафаны пастельных тонов, босоножки на ногах всегда рвутся из-за догонялок со сверстниками и, что скрывать, более младшими детьми, а на руках множество радужных фенечек. У нее по четыре прокола в каждом ухе, и, хоть сережки из не самого качественного металла немного раздражают кожу, ей очень нравится это. Коленки, вечно стертые в кровь из-за постоянных падений, — она немного неуклюжая, — щиплют, но это не критично. Она любит дешевую жвачку из супермаркета, и, когда старшие в тихушку бегают в магазин, она просит их купить ее. Чуе шестнадцать, и она не носит черные шляпы, за пазухой не спрятан пистолет, а черные брючные костюмы вызывают стойкое отвращение. Чуе шестнадцать, она является солнышком детдома, в который случайно попала, когда сбегала от странных людей из не менее странного кратера. Все дети в этом детдоме чудесные, а воспитатели говорят, что она в будущем станет неплохим педагогом. И, какая жалость, но на взрывы в порту Йокогамы она не обращает абсолютно никакого внимания, потому что она абсолютно обычная гражданская и ее это не касается.

***

Чуе девятнадцать, и стиль одежды ее кардинально меняется: теперь нет никаких сарафанов, босоножек и фенечек, есть лишь черные джинсы, чем-то походящие на брюки, несколько рубашек с разными узорами и туфли на небольшой платформе. В университете, увы, неприемлимо ходить в той, детдомовской, одежде. Она подрабатывает в уютном кафе-баре Гестия на неполный рабочий день, а в свободное от работы и учебы время пишет книги. Она иногда выходит в ночную смену, и пьяные мужчины, заглядывающиеся на нее, такие смешные! (Но это не мешает огреть их по голове в случае распускания своих конечностей — рука у нее тяжелая). Чуе девятнадцать, она не готовится на пост Исполнителя Портовой мафии, у нее нет страсти к коллекционному вину. За пазухой по-прежнему не спрятан пистолет, есть лишь пару таблеток аспирина, потому что голова в последнее время немного побаливает. Чуе правда жаль захаживающего к ним парня с перебинтованными руками и в черном брючном костюме, — к которым любви у нее так и не появилось, — но она не подходит к нему. Она бармен, а не психотерапевт — за выслушивание чужих проблем ей не дают прибавку к зарплате, а вот за впихивание алкоголя — да. Но этого парня она, на всякий случай, запомнила. Мутный он какой-то, да и чаевых оставляет много.

***

Чуе двадцать два, она бросила учебу на филологическом факультете и перешла на полный рабочий день в Гестия. И живется ей неплохо. Посетители кафе обожают ее, и всегда готовы общаться на разные темы. Ей это нравится, а то в последнее время с друзьями совсем плохо. В ночные смены она более сдержанная — пьяные люди многовато позволяют себе, и если она будет вести себя раскрепощено, то это может привести к непоправимым последствиям, хоть и рука у нее по-прежнему тяжелая, а охранник всегда готов помочь миниатюрной барменше. У нее есть работа, ей пророчат место администратора, первая изданная книга принята публикой хорошо. О чем еще мечтать? Чуе двадцать два, и она не носит перчатки на руках и не психует из-за глупого напарника, который решил последовать совету умершего друга. Она не командует отрядами, не выкуривает по пачке сигарет в день. У нее нет собственного офиса, в котором на столе за день копится по несколько кружек кофе. Через нее не проходит множество бумаг. Она не ездит на выматывающие морально и физически командировки, в которых нужно убить-найти-запугать человека. Она вполне себе счастлива, хоть и ее образ жизни подходит лишь взрослым, умудренным опытом, людям. Ведь Чуе не двадцать два, и день рождение у нее не двадцать девятого апреля. Она недавно справила свой пятьдесят восьмой день рождения. Взрослому киллеру, мечтающему о тихой жизни, не повезло умереть во время перестрелки и загреметь в восьмилетнюю девочку. Арахабаки-сама в голове недовольно хмыкает и предлагает откусить бошку «тому раздражающему перебинтованному мудаку». Чуя молчит на высказывание бога и с привычной дежурной улыбкой не обращает внимание на кривляния парня. — Простите, но в двойном самоубийстве не заинтересована. Что будете заказывать? — розовый блокнот с цветочками, подаренный коллегами, крепко сжимают тонкие пальчики с ухоженными ноготочками. Парень недовольно морщится, — как же, не обратили внимание на представление! — но отвечает. Чуя кивает и разворачивается в сторону прилавка, мысленно шикая на рычащего Арахабаки-сама.

~Bonus~

Чуе двадцать два, и она никогда не отрицала в себе любовь к легкому адреналину. Как она подозревала, скучные повседневные будни утомили ее неуемную душонку. Но… — Мне плевать на книгу, — сообщила она сухо человеку в белой меховой шапке. Арахабаки-сама хохочет над стилем одежды этого мужчины — парня? — уже около часа, вызывая головную боль. Она могла бы психануть и все бросить, но барная стойка сама себя не помоет, а Окуда-сан — охранник — подозрительно оглядывает на мужчину в белом. — И на деньги тоже плевать. Мужчина озадаченно выдохнул, и Чуя его понимает. Этот разговор длится уже долго, но она сильно колебалась. — Тогда на что тебе не плевать? — На собственное благополучие, — незамедлительный ответ. Она уже решила для себя, что лучше повторно помрет, чем даст затянуть себя в вечные погони. И что лучше отвечать на вопросы этого мужчины стоит честно — вдруг что занятного предложит? — В таком случае, думаю, тебе будет любопытно узнать, что в скором времени в Йокогаме начнутся беспорядки, в которых ты можешь умереть от собственной способности, — она перестала натирать стойку, переведя растерянный взгляд на безмятежного мужчину. В голове отчаянно крутились шестерёнки. Даже Арахабаки-сама перестал выдавать глупые шутки и смеяться. — Что ж… — медленно сказала она, раздумывая над перспективами. — Тогда я заинтересована. Чуя не хочет проблем, но раз уж этот… Достоевский — тезка того самого? — предлагает ей побыть его подчиненной в маске и балахонах за возможность не раскрывать свою способность и личность перед опасными людьми этого города и не помереть, то… Почему бы и нет?