Симфония Искажений

Единожды решившись, повернуть назад порой трудно, а то и невозможно. Двенадцатое Искажение смяло и перекорежило твердое убеждение Фрэнки не поддаваться уговорам малознакомого человека, не идти на авантюру. Но чему он остался верен, так это данному сгоряча обещанию не трогать этюды, пока этот самый малознакомый человек, нет, неправда, пока близкий друг не будет в порядке. Что до близкого друга, то он решил воспользоваться вынужденной задержкой на благо общего дела — и пригласил Фрэнки к себе. «Этюды, конечно, важны, — лихорадочно твердил он, — но прежде всего ты должен увидеть ее, Симфонию…»   Поначалу Фрэнки с легкостью согласился на переезд: условия были заманчивы, куда заманчивей, чем низкооплачиваемая работа в унылой забегаловке. Сид обязался платить солидную сумму за каждый день пребывания Фрэнки в поместье, к тому же ему были гарантированы сохранение инкогнито, покой и уединение — хотя едва ли можно чувствовать себя спокойно в компании психически нестабильного субъекта, о чем Фрэнки, впрочем, умолчал.    Но что серьезно подкосило будущего исследователя Симфонии, так это неожиданное открытие, что поместье Ллойдс-хаус находится в Фата-Моргане. Помимо того, что Фрэнки ненавидел столицу — слишком много черных воспоминаний, — он также помнил, что добираться от Сонного Дола до Фата-Морганы поездом придется около полусуток. Искажения не приходили довольно долго, уже больше недели, значит, следующее притаилось где-то подозрительно близко, и очень не хотелось поймать его в поезде. Сид, слушая зловещие прогнозы Фрэнки, только легкомысленно смеялся и утверждал, что сам доехал без приключений. Да и Фрэнки в свое время тоже добрался без приключений, но если повезло раз, не факт, что повезет в другой. При этом Сид вполне мог себе позволить нанять автомобиль и предупредить обо всем водителя заранее, но по непонятной причине он отказывался от предосторожностей, шутя называя Фрэнки мотом. Похоже, богатство Сида было вполне исчислимо, и Фрэнки подозревал, что в том числе и по причине будущих выплат ему, «исследователю».    Рука у Сида заживала крайне неохотно. Возможно, если бы не злосчастный этюд, дела обстояли бы куда лучше, но открывшаяся рана свела на нет недельную передышку, и оставалось надеяться только на то, что следующее Искажение никуда не торопится; везде и во всем они надеялись на это.   Перед отъездом Фрэнки суетился, волновался. Если бы он мог созидать не только клавишами, но и словом, бедняга Сид был бы уже испепелен на месте призванной с небес молнией — кары небесные и проклятия сыпались на него одно за другим, за глаза и в глаза, но Сид с присущей ему веселой беспечностью пропускал колкие замечания в свой адрес мимо ушей, чем только сильнее раздражал Фрэнки. Видимо, между близкими друзьями оскорбительное общение считалось вполне нормальным, что повергало в отчаяние: задеть-то хотелось, а вот как — не придумывалось.   Фрэнки успел забежать в «Мелодию» и попрощаться с Эшли. У бедняжки дрожали губы, когда она спрашивала: «Ты ведь вернешься?», но бессердечный Фрэнки даже не посчитал нужным обнадежить ее, а когда она попыталась его обнять, отшатнулся от нее, будто от чумной. Эшли оставалось только смаргивать слезы обиды и, конечно, любить только сильней — как и предписано природой несчастным, которых чужое равнодушие лишь распаляет.   Что до Брэдли, то с ним никто и не думал прощаться. Сид, как ближайший друг этого чудовища и объект его необъяснимого поклонения, в ночь накануне отъезда отправился вместе с ним в кабак, а на рассвете завалился почему-то домой к Фрэнки, пояснив свое наглое решение тем, что «эта пьяная скотина храпит громче целого симфонического оркестра». От него самого разило за километр, а застегнутая кое-как грязная рубашка, развязанный галстук и засосы на шее делали его похожим на жертву маньяка-насильника, о чем ему не преминул сообщить Фрэнки и, к небывалой для себя радости, получил в ответ шквал праведного возмущения. Хуже было то, что во время похождений, о которых Сид мало что помнил, он умудрился потерять повязку на руке и разбить до крови губы. «Кошка подрала, должно быть», — сказал он утром, когда Фрэнки многозначительно пихнул его в сторону зеркала, а потом, схватившись за явно раскалывающуюся голову, выдал очередное свое «никогда больше не буду пить». На этом моменте Фрэнки захотелось хорошенько приложить безмозглого приятеля головой о то самое зеркало, но лишние травмы только усугубили бы положение. Явившийся через пару часов виноватый Брэдли клялся, что до последнего отговаривал Сида идти с «той девицей»: «Собственно, это ж я ему в рожу легонько и дал для острастки». После такого заявления Фрэнки разозлился и с невиданной доселе храбростью прогнал Брэдли из дома, даже не задумавшись о сохранности собственной рожи, а Сид с подлостью, достойной худшего из эгоистов, не принял ничью сторону в разразившейся перепалке: просто накрыл голову подушкой и через слово посылал всех к черту.    Потом Фрэнки торопливо занялся последними сборами, воя от отчаяния, что ничего не успевает, а Сид в это время делал вид, что бреется, умывается и всячески приводит себя в порядок, на деле просто перемещаясь с дивана на кровать. Когда его обнаруживали лежащим и сгоняли с места, он жалобно поджимал распухшие губы и старательно изображал трогательное раскаяние. В итоге, когда настало время выходить, Фрэнки обнаружил его все таким же грязным и спящим в кресле в обнимку с портфелем, — про этюды Сид, как ни странно, помнил всегда.    С немыслимыми проклятиями Фрэнки растолкал его и наказал хотя бы не идти на вокзал полуодетым, с чем Сид горячо согласился, но правильно застегнуть рубашку не смог — раненая рука его совсем не слушалась, а пальцы на здоровой предательски дрожали и не попадали на пуговицы. Видя его безуспешные попытки справиться с непосильной задачей, Фрэнки обрушил ему на голову дополнительную порцию ругательств, вполне, впрочем, заслуженных, а потом помог и с рубашкой, и с галстуком, одолжил свой чистый пиджак и даже причесал ему волосы. Кроме того, Фрэнки забрал его чемодан и забрал бы портфель с этюдами тоже, но Сид вцепился в свою драгоценность мертвой хваткой.    Они едва успели на поезд, а Фрэнки едва не надорвался, потому что с какого-то момента ему пришлось тащить не только чемоданы, но и полусонного Сида. Впрочем, нет худа без добра: за сумбурными сборами и глупыми приключениями у Фрэнки начисто вылетело из головы, что они едут в Фата-Моргану, ненавистную столицу, город-яд. Но как только он застелил койку и с небывалым облегчением свалил на нее Сида, остались только невеселые мысли, неприятное сосущее ощущение под ложечкой и монотонный стук колес.    

***

Сид проснулся после полудня, как раз когда Фрэнки довершал небольшой набросок мелодии в блокноте, напрягая усталые глаза и внутренне страдая от желания слезть со своего места, размять ноги и что-нибудь съесть. Он сидел, как приклеенный, и занимался сочинительством в не располагающей к тому обстановке вовсе не от вдохновения или заботы — просто в спящем виде Сид приносил объективно меньше проблем, чем в бодрствующем, так что будить его лучше не стоило.    — Черт, — высказался Сид, продрав глаза, и зачем-то сполз с койки, как будто лежать на ней было сущим мучением, — вот черт!   — Доброе утро, — отозвался Фрэнки с издевкой, поправил очки и перевернул страницу.   — Дьявол, меня укачало. Что за адский шум! — Сид поморщился и нахлобучил на голову подушку.   — Уборная прямо по коридору.   Сид безнадежно махнул рукой, не глядя на друга, сердито прикусившего карандаш.   — Я лучше пока здесь посижу. Фрэнки, пожалуйста! Водички не найдется?..   — Встань да возьми. — Фрэнки демонстративно подтянул к себе стакан со столика и с удовольствием отхлебнул.    — Ну что тебе стоит! — захныкал Сид, нервно облизывая губы. — Если я встану, меня стошнит, понимаешь?   — А мне какое дело? Не на меня же тебя стошнит… — но прежде, чем договорить, Фрэнки успел осознать, что как раз на него и стошнит, так что пришлось срочно оставить роль злорадного палача на потом и поделиться целебным напитком со страждущим.    — Про тошноту я тебя, кстати, обманул, — радостно сообщил Сид, как только отлип от стакана. — Мне уже легче, чем утром. Только башка еще раскалывается. О-о, интересно, на кого я похож.   — Я тебя убью, клянусь, — торжественно произнес Фрэнки, прикидывая, как бы половчее всадить карандаш ему в глаз.    Сид озадаченно уставился на него:   — Ты чего? А, ну да, я виноват. Дьявол, мне двадцать пять лет, а я не умею пить, как студент, сбежавший в общежитие от мамки. Мне стыдно, да. Ты простишь меня?   В приступе хлынувшего наружу раздражения Фрэнки сломал карандаш, чтобы избежать усилившегося соблазна превратить его в орудие убийства.   — А ты не у себя ли просить прощения должен? Думаешь, ты сейчас поулыбаешься мне, извинишься — и все наладится? А потом придет Искажение, и никакая водичка тебе кровопотерю не восполнит, хоть ведрами ее в себя заливай! Я с тобой возиться не собираюсь, имей в виду!    — Эй, да ты за меня не волнуйся! — Сид стянул с головы подушку, решив, по всей видимости, изобразить, что с ним все в порядке. — Зачем ты…   — У нас ведь и кровь разная! — продолжал шуметь Фрэнки. — Даже если я захочу тебе помочь, я не смогу, понимаешь, не смогу! И ты, зная это, шляешься по кабакам, спишь с какими-то сумасшедшими бабами! Раз о себе не думаешь, думай о своей чертовой Симфонии, похоже, она одна тебя в жизни интересует! Если ты сдохнешь в Искажении из-за того, что получил в морду по пьяни, вот глупый конец-то будет, а?    — Да ерунда. — Сид заполз обратно на полку и улегся на спину. — Заживет сто раз до следующего Искажения.    — А что ж рука-то не хочет заживать?    — Так она сейчас вообще черт знает во что превратилась. — Сид уставился на свою ладонь, повязки на которой так и не появилось: Фрэнки был не настолько заботлив.    — И с лицом, и с шеей у тебя будет точно такое же «черт знает что». Хотя кому я это рассказываю…    — А ты не думай про мое лицо и шею, — сказал Сид. — Нездоровый какой-то интерес. Давай о чем-нибудь другом поговорим.   — О Симфонии? — Фрэнки скривился. — По-моему, у тебя есть только два режима: сумасшедшего фанатика, как речь заходит о ней, и суицидального кретина...   — Плохо ты меня знаешь, — легко перебил его суицидальный кретин. — Давай, например, о женщинах поговорим.    Фрэнки вспыхнул, смешался, беспокойно заозирался по сторонам и пожалел о брошенном блокноте.    — Ах да, я тут совсем позабыл, что женщины у тебя никогда не было. — Безжалостный Сид перевернулся на бок и уставился на него сияющими лукавой синей насмешкой глазами.   В этот момент Фрэнки пожалел и о карандаше тоже; хотя обломок вполне можно использовать с толком, еще не все потеряно…   — Знаешь что, умойся для начала, а потом изображай из себя любимца женщин, — заявил он, нешуточно задетый за живое.   — А мне не надо никого из себя изображать, я любимец и есть, — невозмутимо парировал Сид. — Ладно, не буду тебя злить.    — Спасибо! — отозвался Фрэнки с неприкрытым сарказмом. — Я так ценю твою деликатность!   Сид усмехнулся, задумчиво ковыряя корку на обезображенной ладони.   — Слушай, а если честно. Ты ведь влюблялся? Так, чтоб аж по-настоящему. Я по некоторым твоим вещам чувствую: ну не мог равнодушный человек написать такое.   Фрэнки поерзал на месте, радуясь, что этот балабол хотя бы не смотрит ему в глаза.    — А ты?   — Ну конечно! — ответствовал Сид с горячей готовностью в голосе. — Первый раз влюбился в пятнадцать лет. Она была на год старше меня, уже такая взрослая, вполне развившаяся девочка, и она смеялась над моими чувствами, потому что я был нескладным придурком.   — Сдается мне, ты не сильно изменился с тех пор, — ввернул Фрэнки.    — Может быть. Второй раз я влюбился уже в консерватории. Она играла на скрипке, я — на фортепиано, у нас получался премилый дуэт. Мы обручились, а потом она узнала, что я резонирую, и разорвала помолвку. Я тогда напился и повесился на люстре в общежитии, но люстра держалась на честном слове, так что я упал и опозорился перед товарищами: они пришли утром и нашли меня в отключке, с веревкой на шее и с люстрой в обнимку.   — Что за склонность к самоубийству по пьяни! — Фрэнки безнадежно покачал головой. — Ну а третий раз был?   — Как сказать. Не быть мне с женщиной всерьез, пока я резонирую, пока приходят Искажения, понимаешь?    Это прозвучало так обреченно, что Фрэнки даже захотелось утешить Сида. К тому же сам он придерживался иных взглядов (или иллюзий?), которые не преминул озвучить:   — А я вот слышал, что некоторые девушки даже романтизируют таких, как мы. Видят в нас особенных, путешественников меж мирами. А некоторые мечтают стать нами — и становятся…   — Романтизируют! — Сид засмеялся, как будто Фрэнки только что сморозил невероятную глупость. — Надейся! Девушки любят про разбойников храбрых читать, которые грабят богатых и раздают деньги бедным, про пиратов, у которых свобода в ушах свистит, про всяких бродяг, которые такие неоднозначные, что ах-ах-ах, а в жизни, в реальной жизни! Десятой дорогой подобного персонажа обойдут! Что до тех, кто мечтает, то лично у меня с ними ничего общего нет. Я свою судьбу не выбирал. А им, наверное, просто скучно. Или жить надоело.    — Так ты, получается, хочешь поправить Симфонию в том числе и для того, чтобы вернуть ту девушку? — осторожно спросил Фрэнки.   — Какой ты все-таки еще наивный, — вздохнул Сид. — Нет, конечно. Я не знаю, как у нее сложилась жизнь, но уверен, что она успешно воспитывает своих детишек. Как раз к двадцати пяти годам наверняка успела… или нет. Мне все равно, правда. И тебе было бы уже все равно на моем месте.   — Нет! — горячо возразил Фрэнки и сразу понял, что этим восклицанием выдал себя.   — Нет? Почему нет? — последовал естественный вопрос. — Ты так уверен в этом? Любишь кого-то много лет?    Фрэнки нервно сглотнул, не зная, что ответить. Вроде бы ему доверились, а на доверие принято отвечать доверием, но в то же время рассказанное Сидом выглядело как-то поверхностно, необязательно — и не казалось таким сокровенным, неоправданно святым и нерушимым, как его чувства к Мадлен. При этом боль в словах Сида явно проскальзывала, особенно если вообразить себе, что он всерьез пытался повеситься, но он подал свои неудачи и проблемы как курьезные случаи, сущие глупости. Он сам считал их таковыми — или просто не хотел никого огорчать мрачными историями, при этом оставаясь вполне искренним?    — Я… Нет, не люблю, — Фрэнки наконец нащупал нужные слова. — Не люблю, нет, я, пожалуй, ранен. Вроде того.   — Тебе нельзя или невозможно любить, а ты любишь, и тебе больно, — с легкостью перевел на человеческий Сид. — Я так и думал. Такой одинокий, а девочку эту, Эшли, к себе не пускает — с чего бы? Что-то затронуто, значит, мешает что-то. Ну, раз ранен, лечись. А я пока пойду умоюсь, ладно?   Он действительно наконец-то собрался с силами, чтобы привести себя в порядок, и ушел в уборную, а Фрэнки решил, что очень ему признателен, — в этой легкомысленной на первый взгляд реакции на полуоткровенность читались понимание и тактичность.   «Может, я и правда еще слишком наивный? — думал Фрэнки, глядя на однообразную зелень, проносившуюся за окном. — Сид старше меня и гораздо трезвее к амурным делам относится. Но я ведь не он. Мы совершенно разные, а значит, дело не только в том, сколько опыта у него и сколько у меня. Но мне, пожалуй, нравится, как он себя ведет. Я бы тоже хотел вспоминать собственные страдания со смехом. Хотя для этого нужно быть человеком с сильной волей… Ну, или конченым придурком».    Взвесив все «за» и «против» из запаса впечатлений о Сиде, Фрэнки рассудил, что тот скорее второе, чем первое, а значит, завидовать нечему и восхищаться нечем. А потом у него подозрительно и некстати разболелась голова, как раз к тому времени, как Сид вернулся.   — Что с тобой? — Тот встревожился, видя, что Фрэнки держится за лоб. — На тебе лица нет!   — По-моему, это Искажение, — пролепетал Фрэнки, часто моргая. — По-моему, скоро Искажение!    И он не ошибся.    Движение в момент прекратилось, сдавив виски режущей мозг перегрузкой, земля встала, а потом надорвалась, вздулась, острым шпилем взметнулась вверх, вонзаясь в небеса узкой полоской; на месте некогда ровной поверхности темной гниющей раной вырезался овраг, а за ним, гладкая, каких в жизни не бывает, встала еще одна узкая площадка, и, наверное, их еще было бесконечно много одинаковых, головокружительно высоких и крутых, но Фрэнки не успел оценить игрушечный и сумбурный рельеф Искажения, потому что на своей полоске не удержался и заскользил вниз, в зияющий провал. Пальцы хватали только легкомысленно ломкие, прохладные на ощупь зазубрины-травинки, а потом Фрэнки поймал руку Сида, вовремя подползшего к краю пропасти, и вцепился в нее.    — Я тебя не вытяну! — прокричал Сид с отчаянием. — Я-те-бя-не-вы-тя-ну! Залезай сам!   — Что? Я не могу! — Фрэнки и держаться-то за руку не мог: он весь дрожал и был слаб до изнеможения, а при мысли о том, что под ногами бездна, последние силы безнадежно терялись.    — Да плевать, что ты не можешь! — рявкнул Сид. — Тебе придется!..    — Н-но… — Фрэнки начал заикаться, а его ладонь, вспотев, начала выскальзывать из чужой ладони. Он попробовал собраться и нащупать свободной рукой и ногами какую-нибудь опору, но поверхность скалы оказалась предательски ровной, идеально ровной, слишком ровной для естественности; а потом его дернули вверх, перехватили за предплечье, за ворот, в глаза резануло красным, рубашка стала мокрой, но зато он почувствовал под локтями землю и, подтянувшись едва ли не впервые в жизни, заполз на площадку, чьи края крошились под ногами.    Сид, который все же сумел помочь, бессильно рухнул на спину. Его кровь дробила вязкими вспышками серую пыль.   — Эй… — Фрэнки подполз к нему и мягко накрыл его руку своей, теряясь в бессознательном желании хоть как-то отблагодарить.   — Дьявол… — простонал Сид, скривившись, а потом взглянул на друга и заулыбался окровавленными губами: — Ха-ха, Фрэнки, я такой дурак, ты был прав… Фрэнки… Я ведь потерял этот чертов портфель, он ведь уехал, понимаешь, уехал! А мы остались! Ха-ха-ха! Надо было брать машину! Ха-ха-ха! Сэкономил, называется! Никогда больше не буду пить!   — Ты полный придурок, — покачал головой Фрэнки.    Сид сморщился и отвернулся от него, посмотрел вверх. И как-то даже посветлел.   — О, ты только погляди, — прошептал он, — до чего прекрасны здесь звезды.   Посчитав это полубредовое замечание едва ли не последней волей умирающего, перепуганный Фрэнки послушно улегся рядом и взглянул на небо чужого мира, само по себе серое, но безнадежно потерявшееся в бесчисленных вспышках, разноцветных, звенящих и сияющих.    — Может, упадет какая-нибудь, пока мы здесь, — предположил Сид. — По-моему, они тут ненастоящие. Размалеванные стеклянные шарики со свечками внутри. Вот грохнется на тебя такой, разобьется, обожжет, а сам погаснет. В точности как ты или я, ха-ха, размалеванные шарики, а внутри свечка, ничего больше, кто-то падает и гаснет, кто-то живет дальше со шрамом от ожога… Черт, меня сейчас вывернет, если честно.    — Ты потерпи, — неловко сказал Фрэнки. — Скоро все закончится.    — Это хорошо и понятно, но зачем Брэдли-то в морду мне дал, я его уничтожу, мне кровь в рот попадает, фу, мерзость, а стереть…   Он не договорил, потому что Фрэнки достал платок из кармана и приложил к его губам. Белое разрезалось красным. Сид дернулся, но Фрэнки, угадав его порыв, поймал поднятую руку за запястье и силой прижал к земле:   — Лежи тихо!    Его мутило от вида крови, он боялся взглянуть на то, что осталось от многострадальной ладони Сида, и поймал себя на мысли, что впервые в жизни не увидел толком долго длящееся Искажение, если не считать черной пустоты под ногами и перемигивающихся светляков на небесах, на которых он бы и внимания не обратил, если бы не Сид. И как раз Сид заменил ему все сомнительные красоты чужого мира, подал искалеченную руку, спас его через собственную боль, услужливо расстелил перед ним красную ковровую дорожку, сотканную из крови. И это было ожидаемо, это было нисколько не удивительно — ведь еще этюд-Искажение под номером двенадцать показал: Сид считает Симфонию и все, что с ней связано, важнее собственного здоровья, и способен с легкостью перешагнуть через себя ради достижения цели.    При мысли о том, как далеко может заходить подобное самоотречение, Фрэнки стало страшно. Он отвернулся, не желая видеть мутнеющие глаза Сида, отпустил его, отодвинулся. Вокруг точили воздух острые пики и идеально ровные кубики голых скал, уходящих в бесконечность, распахивались темные зевы пропастей. Иглистый край площадки, на которую их занесло, успел сверкнуть вслед за мигнувшей над ним россыпью звезд ровно за секунду до того, как мир рассыпался, разложился на спектр — в мире привычном капал грибной дождь, на небесах таяла радуга.    Как и следовало ожидать, друзья оказались на рельсах. Фрэнки первым делом сполз с них сам и оттащил Сида. Тот поначалу не подавал никаких признаков жизни, но мокрая трава и дождевые капли привели его в чувство: он вздрогнул, схватился почему-то за горло и попросил воды.   — Нет у меня воды, — Фрэнки покачал головой. — Нет.   — Ну что тебе стоит, — простонал Сид. — Ты злой, я видел, как ты пил!   — Это было в поезде, приди уже в себя. Я не ношу воду в карманах.   — Но тут столько воды, она на меня капает… — Сид машинально облизал окровавленные губы, поперхнулся, дернулся, приподнялся на локте, и его вывернуло.   — Да что с тобой! — Фрэнки силой уложил его обратно на траву и вытер ему рот чистыми остатками платка. — Тихо, терпи! Сейчас я что-нибудь придумаю.   — Тут очень холодно, — обиженно заявил Сид, у которого и правда зуб на зуб не попадал. — Холодно и ужасно мокро, а ты заставляешь меня в этом лежать. Я согласен потерпеть, нет, я не жалуюсь, но вот ради чего, не пойму…   — Ради того, придурок, чтобы я перестал уже с тобой нянчиться и осмотрелся вокруг, — устало сказал Фрэнки. — Кстати, как рука? Сильно я ее тебе искалечил в Искажении?   — Да ерунда. — Сид качнул головой. — Было больно, конечно, но что ей сделается? Подумаешь, взял за шиворот какого-то там Фрэнки.    — Ой, заткнись! С тобой невозможно говорить серьезно. — Фрэнки поднялся с колен, пряча за вспышкой злобы детский страх крови и затаившееся, ставшее привычным рядом с Сидом чувство вины. Да и лучше хорошенько осмотреться, чем тратить время на бессмысленные разговоры.   Он решил не уходить далеко, ведь бросать Сида одного — жестоко и опасно, но залезть на дерево ему ничто не мешало, — если, конечно, не считать непривычки, музыкальных пальцев, которые было жаль обдирать, и страха высоты. Но раз уж настало время страдать и жертвовать собой, подошла как раз его очередь. Фрэнки, воодушевившись, облюбовал удобно подставивший нижние ветки дуб и храбро вскарабкался почти до самого верха, пока не понял, что вот-вот упадет от накатившей слабости.   Всюду, насколько хватало глаз и высоты, пейзаж отличался однообразием — монотонно бегущая вдаль железная дорога, с двух сторон обнятая бесконечным прохладным древесным спокойствием. Мокрая листва ласкала слух непривычной свежестью ничем не потревоженной тишины — да, здесь бегали суетными длинными муравьями грохочущие поезда, но когда настанет час следующего — кто знает?   Приятный уголок для летней романтической прогулки, приятная отдаленность от цивилизации — но только не когда с собой нет ни денег, ни документов, а единственный друг нуждается в медицинской помощи и не держится на ногах.    Фрэнки спустился с дуба, едва не упав, дал себе клятву больше никогда не заниматься подобными глупостями, сел на землю, успокоился, задумался, машинально сорвал умытую дождем травинку и сунул в рот.    — Интересно, если я начну громко орать и махать руками, когда мимо будет идти следующий поезд…   — Проще сразу под него кинуться, — подал голос Сид. — Думаешь, кто-то сорвет стоп-кран? Тебя даже не заметят.    — А что же делать тогда? — жалобно спросил Фрэнки. — Пешком до следующей станции? Я даже примерно не представляю, сколько… ты ведь не можешь идти. Сам-то я, может, и дошел бы, но с тобой…   Он сжал кулаки, злясь на собственную бесхарактерность. Другой на его месте не стал бы искать себе оправдания, жалеть себя и взвешивать собственные силы, не стал бы отворачиваться от раны, которую сам же и нанес, вместо того, чтобы хоть как-то помочь. Даже герои детективчиков, которые читала Эшли, эти жалкие картонные типажи, куда больше достойны жизни, чем такое ничтожество, как он.    — Так сам и иди, — сказал Сид шелестяще тихо. — Иди, а я тут останусь.   — Что-что? — переспросил Фрэнки недоверчиво.    — Давай будем реалистами, — терпеливо пояснил Сид, которому, по всей видимости, становилось все труднее говорить. — Один ты дойдешь и приведешь помощь. Возможно. Вдвоем мы далеко не уйдем. А мне проще полежать здесь, чем подохнуть в дороге или повиснуть на тебе мешком. И потом, кто виноват, что это случилось? Я.   — Никто не виноват, это просто случилось, — произнес Фрэнки одними губами, переворачивая в голове поданную Сидом идею и так, и эдак, ужасаясь собственному желанию принять ее и одновременно приветствуя здравый смысл, кроющийся в ней; здравый смысл ли? Может, эгоизм? Желание выдать за разумный поступок — поступок трусливый и жестокий?   Что это за место, безопасно ли оно? Разумеется, нет, когда ты один и беспомощен, а до цивилизации отнюдь не рукой подать. Тогда насколько оно опасно? Если кругом лес, какова вероятность, что неподалеку прячется что-то злое? Животные, люди?    А если на то пошло, то какова вероятность, что вдвоем они смогут справиться с «чем-то злым»? На что способен лично он, Фрэнки? Вот сейчас дубы расступятся, из открывшейся бездны вылезет лесной дух, а он даже подтянуться в Искажении без чужой помощи не смог. Да какой там дух! Волчья стая выскочит и съест их, а Фрэнки умрет от страха, прежде чем клыки какого-нибудь волчонка вцепятся ему в горло. Нет, он даже раньше умрет от страха — уже с наступлением темноты. А до темноты, между прочим, считанные часы остались.   Все эти мысли подстегнули Фрэнки: он вскочил на ноги, готовый нестись сломя голову куда угодно, считая, что предел его храбрости и без того исчерпан, так что о подвигах вне человеческих возможностей, а именно — спасении единственного друга, — и думать нечего.    А потом он взглянул на Сида — и ему стало стыдно. Тот словно распался на два оттенка: белый и красный, синюшная бледность его лица казалась только мертвенней на фоне подсыхающей красной корки на губах; лиловый кровоподтек, разросшийся и распустившийся, трупным пятном цвел на шее. Фрэнки не хотел смотреть на его левую руку, но посмотрел; Сид поймал этот взгляд и вялым движением убрал окровавленную кисть под себя, оставив на траве грязный след.   — Надо перевязать…    — Не надо, — Сид мотнул головой. — Кровь уже не идет.    — Но если будет заражение…    — А грязные тряпки от него спасут?   — Резонно. — Фрэнки задумчиво пожевал губу и решил, что больше ничего не может сделать. — Так ты предлагаешь мне идти? Тогда я пойду.   — Да. — Сид закрыл глаза, как будто наконец собрался отдохнуть. — Только возвращайся поскорее.   Фрэнки представил себя на его месте. Как бы он поступил? Отпустил бы друга? Доверился бы ему? Не захотел бы утруждать собой? Нет, пожалуй, он бы сейчас стонал, скулил, требовал внимания к себе. Не перестал бы просить пить так послушно. Не ограничился бы одним замечанием про то, что мерзнет. И, конечно, ни за что не предложил бы бросить себя лежать в одиночестве.    А как поступил бы сам Сид? Тогда, в Искажении, он сказал, что не сможет помочь, — но помог, теряя кровь, едва ли не жертвуя собой. А если бы он разжал руку, следуя голосу разума, нашептывающему, что ничего не выйдет, или хотя бы повинуясь естественному желанию не чувствовать боль? А как насчет того, чтобы вернуть ему долг?   — Нет, знаешь, так не пойдет! — заявил Фрэнки, приняв решение, и сердитым рывком поставил Сида на ноги. — Кем ты себя возомнил! Думаешь, я буду идти, а ты будешь прохлаждаться в это время?   Сид стоять не смог и сонно упал в объятия своего спасителя. Его била дрожь.    — Я ненавижу тебя, — пробормотал он.   — И я тебя, — отозвался Фрэнки.    — Я собираюсь тебя убить.   — Очень убедительно.   — Это нужно для Симфонии.    — Хватит врать.   — Жертвоприношение.    — Слушай, закрой уже пасть! — Фрэнки с силой тряхнул его. — Не трать силы на выдумки, я все равно не поверю и не брошу тебя! И не надейся!   — Ладно, хорошо. — Сид бледно улыбнулся. — Выдумки так выдумки. Тогда я попробую идти, если позволишь.   И он правда нашел в себе силы идти, тяжело опираясь на Фрэнки; а тот шаг за шагом перекатывал в голове рефрен «жертвоприношение» — и пытался понять, почему очевидная глупость, взятая из воздуха с целью позлить, вызывает в нем чувство безотчетной тревоги. Возможно, потому что слишком часто это слово начало всплывать в его мыслях? Как невидимый спутник его новой жизни; как свет маяка — рассеянно-красный.  ________________________________________________________________________ Рефрен — музыкальный отрывок, тема, которая неоднократно повторяется в произведении.