...и бремя Моё легко

      Во рту у мертвеца было сухо.       Пожалуй, это единственное, что могла бы сказать хорошего о своём нынешнем положении серебряная драхма, вздумай кто поинтересоваться мнением монеты. За свою долгую жизнь она успела пройти через тысячи рук и побывать в сотнях городов. Монетой расплачивались с Аминоклом на острове Самос за триремы, которые построил коринфянин для островитян. На невольничьих рынках Афин за неё покупали чернокожих рабов, служивших потом в доме тирана Писистрата. Драхма даже успела погостить в земных домах бессмертных, служа подношением Олимпийцам…       Но в конце концов, ветра судьбы принесли драхму сюда. К мертвецу. Прямо в рот.       В отличие от людей, маленький кусочек металла не обладал чувством брезгливости. Но даже несмотря на это, старая монета находила мало приятного в нынешней ситуации. Лёжа под языком, она чувствовала, как из нутра покойного поднимаются ароматы эфирных масел, которыми бальзамировали тело. Сами по себе, они могли считаться приятными — но сейчас ощущение частиц эфиров, оседающих на серебряной поверхности, вызывало у драхмы состояние, близкое по сути к людской тошноте.       — Посмотрим, что тут у нас…       Неожиданно губы мертвеца раздвинулись. Тонкие бледные пальцы, похожие на лапы пауков, бесцеремонно залезли внутрь, небрежно отодвинули в сторону язык и схватили серебряную монету. Секундой спустя драхма оказалась на свежем воздухе — в руке старика, одетого в длинный серый хитон и чёрный гиматий из хлопковой ткани. Лицо его, с резкими, заострёнными чертами и белесой кожей походило на грубое мраморное изваяние — холодное и надменное… и совершенно безжизненное. А глаза… глаза старца горели сине-голубым пламенем и были подобны драгоценным звёздчатым сапфирам, которые иногда привозили в Афины восточные купцы.       — Похоже, в этой жизни тебя любили, — задумчиво пробормотал старец, прожигая взглядом монету. — Они не пожалели серебряной драхмы, чтобы заплатить за твоё последнее путешествие. А уж я-то знаю, как бывают скупы смертные, когда дело доходит до усопших…       Он ещё немного повертел монету в пальцах, прежде чем отложить её на деревянный борт лодки и двумя руками взяться с длинный шест паромщика. Плавно качнувшись, судно продолжило свой путь вверх по широкой реке, несущей свои воды между тёмными каменистыми берегами. Некоторое время путешествие проходило в тишине. Драхма, поначалу испытывавшая что-то вроде беспокойства от близости воды, вскоре перестала обращать на это внимание: лодочник вёл судно вперёд так умело, что казалось, будто они и не плывут вовсе — неспешно летят по воздуху. Да и в любом случае, возможность свалиться за борт и утонуть в чистых речных водах была хорошей альтернативой возвращению к мертвецу. Хотя тот и лежал смирно на дне у носа лодки, драхма всё равно как будто ещё чувствовала запах масел, пропитавших усопшего…       Вдруг мертвец дёрнулся — один раз, другой. Из раскрытого рта вырвался хриплый кашель. Судорога согнула покойника пополам, скрутила его в тугой, трясущийся узел. Беспорядочно раскинув руки, уже-не-мертвец схватился за борт раскачивающейся лодки, с трудом подтянулся к нему и перевесился за край. Звуки кашля сменили другие — булькающие и над водой расплылось зловоние погребальных масел, которые выдавливал из себя оживший человек.       Перевозчик равнодушно наблюдал за мучениями своего пассажира. Но когда того перестали сотрясать новые приступы и оживший потянулся рукой к воде, видимо желая зачерпнуть немного и напиться — глаза старика яростно вспыхнули. Словно хищный ястреб, он вцепился в руку страждущего своей костлявой кистью и резко вытянул его обратно на середину лодки.       — Не смей, — ледяным тоном произнёс старик, пригвоздив скрючившегося человека взглядом пылающих глаз. — Этими священными водами скрепляют свои клятвы Олимпийцы. Тебе нельзя утолить ими свою жажду.       А лежавшая рядом монета с долей веселья отметила про себя: «Значит, выворачивать нутро в священные воды — можно, а пить из них — нельзя?..» Словно уловив эту мысль, старик обжёг драхму взглядом. Помедлив мгновение, он наклонился и бросил пассажиру кожаный бурдюк, в котором что-то плескалось. Даже не узнав, что ему предлагают выпить, человек вцепился в кожаный мешок и жадно приложился к нему.       — Кто… ты?.. — спросил оживший, ненадолго оторвавшись от бурдюка. — Где я?       — Ты скоро вспомнишь, — отрешённо пробормотал лодочник, вглядываясь куда-то вдаль. — Ты всегда вспоминаешь…       И что-то такое было в этих словах и голосе паромщика — какая-то неуловимая интонация, заставившая беспокойного пассажира прикусить язык и на время оставить вопросы. Сделав ещё несколько глотков из бурдюка, он принялся настороженно оглядываться по сторонам. А в то время как оживший мертвец пристально осматривал скалистые берега и водную гладь — серебряная драхма изучала своего немёртвого хозяина.       Он был молод. Само по себе это было неудивительно — Мойры каждому человеку отводят свой удел, и расстаться с жизнью смертные могут в любой момент. Но вид юноши не вызывал мыслей о смертельных болезнях. На своём веку драхма повидала много обречённых — и в Афинах, во время чумы, и в других городах… Этот же молодой человек явно был здоров — хотя и немного бледен после своего пробуждения. Черты его лица, светлая кожа и курчавые русые волосы, выдавали дорийца. А одежды, окрашенные в благородный пурпур, наводили на мысли о том, что при жизни он не бедствовал. И если прежде монете казалось странным, что её отправили вместе с этим человеком, то теперь драгоценная драхма уже этому не удивлялась. Единственное, что по-прежнему не понимала монета: почему в последний путь юноше дали меч-копис?..       А лодка тем временем продолжала своё тихое плавание между чёрных скал. По водной глади бегала мелкая рябь, в которой то и дело мелькали алые огоньки. Откуда-то издалека доносился тихий рокот, словно кто-то раздувал кузнечный горн мехами. Звук медленно нарастал, но перевозчик не обращал на него внимания, продолжая толкать судно вперёд. А вот его пассажир забеспокоился и начал озираться по сторонам, ища над водной гладью источник странного шума.       — Ты ищешь там, где ничего нет, — бросил лодочник. — Подними голову.       Молодой человек последовал его совету — и увидел то, что серебряная драхма заметила несколькими мгновениями раньше.       Чудовище.       Оно казалось выше любой горы, что доводилось видеть драхме. Четыре огромные лапы, каждая — больше Александрийского маяка, стояли на противоположных берегах реки, вместе с необъемлемой тушей составляя портал, в который не сгибаясь прошёл бы гекатонхейр. В вышине, среди серо-серебристой дымки, находилась голова, увенчанная изогнутым рогом. Из широко разверзнутой пасти чудовища вырывалось пламя, а огненно-багряные глаза… смотрели прямо на крошечную лодочку, приближавшуюся к стопам исполина.       — Что это?! — вскричал юноша, вскочив на ноги.       — Страж, — ответил лодочник, повысив голос, чтобы перекричать всё нарастающий рокот. — Один из тех, что охраняют этот мир от чужаков.       — И что ему от нас нужно? — спросил оживший, со страхом наблюдая, как голова чудовища начинает медленно опускаться.       — Ты.       Искры падали в воду вокруг лодки. Громогласный рык извергался из глотки чудовища вместе с огнём. Гигантские лапы поднимались и опускались, кроша камни и пуская волны по реке. Открытая пасть приближалась, готовая в любой момент проглотить лодку вместе со всеми её пассажирами…       Юноша потянулся за мечом — но в тот же миг случилось то, чего давно следовало бы ожидать. Лодка подпрыгнула на очередной волне — и драхма поднялась в воздух. Отразив пламенный взгляд исполинского чудовища, она звонко ударилась о борт — и полетела в воду. Когда до неспокойных вод оставались считанные дактили, вокруг серебряной монеты сомкнулись пальцы ожившего юноши.Несколько долгих секунд он сжимал драхму в своём кулаке, не поднимая от волн и словно бы окаменев. Но в конце концов всё-таки вернул монету в лодку, положив рядом со своим мечом.       А затем — встал и спокойно протянул руку к приближающейся твари.       — Ахерон…       Стоило только имени древнего монстра сорваться с губ юноши, как огнедышащий зверь захлопнул пасть и смолк. Чудовище склонило голову и молодой человек бесстрашно прикоснулся к каменной шкуре Ахерона.Страж издал низкий, утробный звук, одновременно похожий на отдалённый гром и урчание кота, которого приласкал хозяин.       — Я знаю тебя, — тихо произнёс юноша. Опустив руку, он повернулся к перевозчику и сцепился с ним взглядом. — Я помню тебя.       Старик молча наклонил голову, признавая правоту ожившего. Маленькая лодочка продолжала скользить по реке, чья поверхность обратилась гладким зеркалом, стоило только успокоиться Ахерону.А признанный страж распрямил шею и снова замер, пронзая полумрак огненным взором в поисках чужаков, которым здесь было не место.       — Я уже был здесь… — задумчиво добавил молодой человек, переводя взгляд на каменные берега, поддерживавшие Ахерона.       — Не раз и не два, — подтвердил старец, пристально вглядываясь в своего пассажира. — Ты возвращаешься сюда — снова и снова… Я не знаю других, кто так часто пересекал эту реку со мной. Даже среди Олимпийцев и их детей не найдётся того, кто посещал этот край чаще, чем ты.       — Да… верно… — отрешённо пробормотал юноша, невидящим взором скользя по тёмным скалам. — Но… кто я?..       Вопрос вызвал у старика усмешку — сухую, точно треск ломающейся кости. А внимание серебряной драхмы снова привлекла одежда ожившего дорийца. Лежа на досках позади юноши, монета заметила то, что раньше было от неё скрыто: хитон на спине молодого человека и плащ-хламис поверх него оказались порваны. Ткань вокруг нескольких тонких разрезов потемнела от засохшей крови.       «Вот тебе и любовь», — пронеслось у драхмы. А старик тем временем тихо повторил юноше слова, которые уже звучали ранее:       — Ты вспомнишь. Ты всегда вспоминаешь…       С мягким толчком лодка уткнулась в пологий берег. Чёрный песок ухватил деревянные борта судна. Путешествие подходило к концу. Белокурый юноша медленно кивнул перевозчику и наклонился к оружию. Закрепив ножны с кописом у себя на поясе, он взял монету и протянул её старику.       Тот покачал головой:       — Оставь её там же, где лежит остальное.       Оживший кивнул ещё раз, без какого-либо удивления — словно ждал именно такого ответа, а его предложение было лишь ритуалом, традицией, которая когда-то установилась между ними двумя. Не сказав слов прощания, юноша спрыгнул на песок и направился прочь от берега. А хозяин лодки повёл своё судно обратно, вниз по течению реки.       Драхма не знала, сколько они шли — одни среди чёрного песка, камней и десятка бурных ручьёв, которые сливались в священную реку где-то позади. Уже давно пропала из виду спина гиганта-Ахерона, затих рокот его огненного дыхания — а белокурый юноша всё продолжал идти вперёд, словно не зная усталости. Наконец, вдалеке показалась тёмная громада скалы, размерами своими способная поспорить даже с грозным стражем этого мира. Из-за белесых прожилок на её склонах, монете сначала показалось, что гора эта — из редчайшего чёрного мрамора, который иногда привозили в Элладу с Запада. Но когда они подошли ближе, драхма поняла, что ошибалась: по антрацитовым склонам горы вниз спускались сотни чистых серебристых потоков, от которых и рождались ручьи, пересекавшие чёрную пустыню.       Вскоре юноша с монетой в руке уже подходили к подножию скалы. Вода здесь срывалась с утёсов, образуя небольшие водопады. Между их белоснежными колоннами возвышался обсидиановый трон. Светлые блики отражений скользили по нему, прыгали между острыми гранями, словно падающие звёзды…       — Ты вернулся.       Женщину, что занимала обсидиановый трон, нельзя было сравнить ни с одной из смертных дев, которых доводилось встречать драхме. Её изящное тело укрывал яркий жёлтый пеплос, будто бы сотканный из тончайших нитей золота. Казалось, что от одежды исходит мягкое сияние — и от того кожа тонких рук казалась такой же чёрной, как и камень трона. Лишь приглядевшись внимательно, можно было различить, что она отливает глубокой синевой, точно полуночное небо. И это сходство лишь усиливалось, стоило только взглянуть женщине в лицо: половина его была молочно-белой, как полная Луна.       Владычица тёмного мира поднялась со своего трона и неторопливо спустилась к остановившемуся перед ней юноше. Призрачный ветер играл с её волосами цвета свежей крови и давал просторному пеплосу очертить изгибы идеальной фигуры. Движения женщины наполняла грация, которой никогда не смогут обладать смертные. А в глазах — разливалась пронзительная синева неба, смешавшегося с морем. Она подошла к молодому человеку вплотную, не отводя от него своего взгляда.       — Зачем тебе меч? — спросила женщина, текучим жестом указав на оружие на поясе молодого человека.       Белокурый юноша вздрогнул, точно очнувшись от забытья. Повернув голову к ножнам, он посмотрел на рукоять кописа так, словно впервые видел её.       — Они до сих пор верят, — медленно заговорил оживший, — что с мечом в руке я способен на большее.       — Глупцы, — губы женщины изогнулись в презрительной усмешке. — Твоё оружие — слово. Им ты владеешь лучше, чем любым клинком. Им ты убиваешь, — жёстко добавила она, смотря прямо в глаза юноше.       Не выдержав этого взгляда, белокурый хозяин драхмы опустил голову. Прикрыв глаза, он тихо, с дрожью в голосе произнёс:       — Я знаю.       Чёрная рука потянулась к молодому лицу. С невыразимой словами нежностью женские пальцы дотронулись до щеки юноши. Но от этого мягкого прикосновения он отшатнулся, как от удара. На несколько мгновений между двоими повисло молчание, нарушаемое лишь шёпотом серебристых водопадов.       — Неужели ты не понимаешь? — горько спросила женщина, опуская руку. — Они никогда не примут тебя. Тот путь, по которому ты пытаешься их провести — они никогда не пройдут его до конца. И это железо… — взгляд, полный ледяной ненависти, ударил по ножнам. — …оно предназначено тебе.       Хозяин драхмы повёл плечом, точно разминая занывшую вдруг спину. Не поднимая взгляда, он пробормотал:       — Я нужен им. Они учатся. С каждым разом мне удаётся провести их чуть дальше — на один шаг, на полшага… — судорожно сжав в кулаке серебряную монету, юноша посмотрел в глаза хозяйки чёрного мира. И уже твёрдым голосом произнёс: — Я верю, что они поймут. Что однажды они дойдут до конца. И если для этого мне придётся расстаться с жизнью ещё хоть тысячу раз — я готов к этому!       Женщина долго молчала, прежде чем ответить ему. А когда она наконец заговорила, и в голосе её, и во взгляде, серебряная драхма почувствовала тяжёлую скорбь:       — Ты — готов. Но жертвовать придётся другим…       Не сказав больше ни слова, женщина отвернулась и направилась обратно к своему трону. Парой мгновений позже, сделал первый шаг и хозяин драхмы. Он шёл к водопадам — туда, где за серебристыми колоннами скрывались резные ступени, уходящие к вершине скалы. Но прежде чем начать подъём, молодой человек остановился у широкой трещины в земле, в которую не осмеливалась забираться вода. Расстегнув ремни ножен, он бросил меч вниз — а вслед за оружием полетела и серебряная драхма. Они летели долго, но в конце концов со звоном приземлились на вершину необъятной горы других монет, мечей, драгоценных камней, костей… Всё, что когда-либо смертные преподносили в дар хозяину драхме. Всё, что они отдавали своим мертвецам, провожая их в последний путь. Всё это лежало здесь.       И очень скоро серебряную монету похоронил под собой нескончаемый поток бессмысленных подношений…