Клеменс Ханниган, примерный семьянин

      Маттиас стонет громко, протяжно, его собственные уши закладывает от шума крови, и он почти не слышит, как Клеменс звонко хлещет его сильной ладонью по ягодице. Это на публике Клеменс жеманный и томный, лучезарный и милый с женой, сосредоточенный в студии. Здесь, в тесной квартирке Маттиаса он превращается в зверя. Как в замедленном воспроизведении Маттиас слышит характерный резкий поворот ключа в замке и чеканный тяжёлый шаг, шорох сбрасываемой на пути к его спальне одежды. Зверь голоден. Он приходит уже распалённым, он знает, что никто не примет этой его стороны. Никто, кроме…       — Матти…       — Не называй меня так, — сдавленно произносит Харальдсон в простыни.       Клеменс трахает его каждый раз как в последний, как трахают снятую на одну ночь шлюху, с которой больше ни в жизни не встретятся, а оттого вымещают на ней всю свою боль и злобу.       Она хоть получила за это бы деньги. Маттиас получает холодные взгляды в глаза и дружеское похлопывание по спине на людях.       Иногда, когда Клем к нему жмётся на сцене, он хочет сам разложить его прямо там, перед десятилетками в первом ряду. Хочет порвать его, хочет слышать, как голос срывается в хрип, ор, способный дать фору исполнению самого Маттиаса. Чтобы связки Клеменса истёрлись в наждачку, и он больше никогда не произнёс его имя с той ему лишь подвластной напускной нежностью, что рука, сжимающая нож для масла за завтраком, дёргалась в порыве всадить в его шею прохладную сталь. Воскресные семейные завтраки свято чтили все родственники, а Клеменс Ханниган — примерный семьянин.       Маттиас морально надломлен давно. На сцене на нём с каждым разом всё больше одежды, в то время как Клем выступает лишь в паре ремней, и те норовя приспустить ненароком. Он хозяин положения и демонстрирует себя миру. Конечно, взгляните на него, такой идеальный!.. А Харальдсон навешивает на себя тяжеленную сбрую, пытаясь облачиться в броню. Никто больше не посмеет липким взглядом бродить по его коже, с него и брата в постели достаточно.       Он переехал в этот дешёвый клоповник на окраине, аргументировав для всех, будто бы аскетизм благотворно сказывается на его творчестве. И только Клеменс ухмыльнулся в свой стакан с соком, зная, что Маттиас устал краснеть перед слышавшими всё соседями. А новый район отличался распутными нравами.       Маттиас погряз в этом так глубоко, что уже позабыл, в какой момент любящий и любимый кузен стал проявлять к нему нездоровый интерес, изумляясь лишь тому, как искусно тот вплёл надругательство в идеальные прежде, выстроенные на взаимном доверии братские отношения, в их творческий тандем. Харальдсону казалось, будто бы он варился в одном и том же кошмарном сне без возможности пробудиться.       В первый раз он страдал от высокой температуры и слабости и сам подставился брату, когда Клем, до этого осторожно гладивший его по плечу и по бёдрам, шептавший в шею какую-то откровенную ересь, распаляя деформированное жаром сознание, повёл по его подбородку губами, а он — Маттиас будет жалеть об этом до конца своих дней — для чего-то решил подыграть. Все мы целовались когда-то с друзьями, а Клеменс его лучший друг… Лучший друг, что впился зубами до боли, повалил на живот и спустя пару минут уже кончил в него. Отдышался немного, не без усилия поднял на ноги скулившего от боли младшего, мягко подтолкнул в сторону ванной, безразлично скользнув глазами по раскрасневшемуся от слёз лицу.       Он не целовал его больше никогда. То первое короткое касание губ было лишь приманкой. Целуют же тех, кто дорог. Жену, родителей в щёку или висок, малыша… Не покорную сучку.       Когда в голову Матти пришла эта бредовая мысль о поцелуях? Наверное, когда однажды ему было действительно хорошо в постели с Клеменсом. Кузен пришёл позже обычного, сказал мягким голосом, что стал отцом, и был в этот вечер с Маттиасом нежным.       Затем всё откатилось назад.       — …Ну и что это за хуйня? — Клеменс отрывается от смятого листа со стихами, говорит размеренно, но смотрит на брата с угрозой.       — Ты ломаешь мне жизнь, — тихо, подавлено отвечает Маттиас.       Он отчего-то решает, что хоть немного успел отстоять себя прежде чем открылась дверь, и вошёл Эйнар.       Наивный.       Клеменс присваивает себе его песню, похотливо тянет, покачивая бёдрами: «Я — испорченная дрянь… Я — порно-мальчик… Да, я самый что ни на есть недотрога…»       Душу Маттиаса разрывает на части от того, как беззастенчиво Клеменс глумится над ним. Ему кажется, что секунда — и он заорёт так, что лампы во всём помещении лопнут, что лопнут головы Эйнара и Клеменса, а он ещё долго будет пинать обезглавленный труп брата, пока в животе не проклюнется брешь, и из неё не повалятся внутренности.       …У всех есть типичные фразочки. Иногда странные, но окружающие привыкают к ним, понимая, что не нужно воспринимать их буквально. У Маттиаса тоже появляется одна: вместо «я устал» он начал говорить «я хочу умереть». За ужином в ресторане или родительском доме к «я объелся» он добавляет «хочу умереть», после пробежки зачем-то поставил в известность встреченную на лестнице соседку снизу, измождённую одинокую мать, что «набегался и хочет умереть». Выражение «умираю от счастья» переделывает в «такое счастье, что я хочу умереть». Пользуется нехитрым приёмом повторения одной и той же конструкции, за который всегда цепляется взгляд при чтении печатного текста. Решает с чего-то, будто бы так кто-то непременно заметит подтекст. Только выходит наоборот — и Маттиас ведь сам знал этот закон психологии — чем чаще нам демонстрируется некое явление, тем скорее мозг нормализует его и начинает воспринимать как приемлемое. Друзья и родители банально свыклись с новой неординарной манерой изъясняться, посчитав, что Харальдсон просто-напросто позерствует.       Один лишь Клеменс бледнел всё сильнее, стоило ему вновь услышать фразу о смерти из уст кузена. Маттиас заметил не сразу, а когда понял, то испытал неподдельный восторг. Истинное садистское удовольствие, что он испытывал, замечая, как Ханниган вздрагивает на этих словах, стало если не местью, то хоть бы и мелочным успокоением, горькой пилюлей, которая в конце отдаёт терпкой сладостью.       …Маттиас сделал всё, чтобы нигде, кроме собственной спальни не оставаться с Клеменсом наедине, но Эйнар снова задерживался.       — Ну и где он? Работы до кучи! — возмутился Ханниган лишь для того, чтобы нарушить напряжённую тишину.       Маттиас запустил пальцы в волосы, оглядывая небольшое помещение студии, и сказал то же самое, но на своём новом языке:       — Я хочу умереть.       — Прекрати! — вскидывается Клеменс. — Если я ещё хоть раз это услышу…!       — Ты ломаешь мне жизнь! — срывается и Маттиас в ответ, кричит, выжимая лёгкие, на что получает пощёчину и ледяной взгляд.       Харальдсон даже не притрагивается к полыхнувшей щеке.       — Просто отпусти меня. Оставь в покое, иначе вскоре ты можешь лишиться своей большой надувной куклы. Меня ничего здесь не радует.       Клеменс не глуп, и чувствует сразу, где блеф.       — Твои угрозы пустые, — он качает головой, руки сложены на груди. — И я знаю, о чём ты слукавил: тебе было хорошо со мной, когда родилась моя дочь. Подожди всего месяц, возможно, не за горами второй твой джек-пот, — добавляет он насмешливо.       — Из твоих уст льётся яд, а не речь, — произносит Маттиас отворачиваясь, но кузен приближается к нему вплотную, цепко ухватив подбородок поворачивает его лицо к себе.       — Если бы ты хотел, брат, ты давно бы поставил меня на место. Просто ты одержим надеждой снова испытать то же самое.       — Ты не прав, — рычит Маттиас, смотрит в глаза с внутренней силой, которой не ощущал уже очень давно. — Ты меня искалечил.       Клеменс же приподнимается на цыпочки, почти касаясь губами уха Маттиаса, чтобы ответу не пришлось рассекать лишний воздух на пути в его мозг.       — Да. И тебе это нравится.       …Маттиас стонет громко, протяжно. Кровь стучит по ушам, он выгибается под руками Клеменса, он хочет, отчаянно жаждет его жарких ласк. Клеменс грубоват, как всегда, но он движется медленнее, наклоняется, чтобы кончиком носа провести по лопаткам, поцеловать в загривок.       — Матти…       — Не называй меня так. Ты ломаешь мне жизнь, — даже теперь, когда у него кружится голова от плавного движения языка по шее, и сводит в области солнечного сплетения, он не может гневно не выплюнуть набившую оскомину фразу.       — Да… — Клеменс шепчет, целует в висок. — И тебе это нравится.