Высокое чувство справедливости, грехи и обещания

POV Тахомару. — Хяккимару, демон, угроза нашей мирной жизни, наконец пойман. Завтра на рассвете он будет прилюдно казнен. Радости народа не было предела. Отец улыбался. Наше счастье по-прежнему строилось на крови. Война закончилась. Клан Асакура сдал свои позиции, отпустил пленных. Объезжая деревни, я видел всё меньше и меньше плачущих, голодающих детей. Дома строились заново, жизнь налаживалась. Пусть полноценные рисовые поля ещё не рассаживались, иногда мелькали небольшие огороды, на которых усердные старики растили еду. Вчерашний день был днем скорби. Мы провожали погибших, оплакивали утерянных людей. Даже мне, наследнику, было кого вспомнить. Хёго, Муцу, друзья с самого детства. Они ненавидели войну больше всех других солдат, они должны были выжить. Но кто я такой, чтобы приказывать небесам?.. Обход окрестностей я совершал в одиночестве. Гордом и возвышенном. Сегодняшний день отец объявил днем зачистки. Трупы сгребали в общую могилу, металл кузнецы переплавляли в куда более нужные хозяйству вещи. Люди убирали обгоревшие остатки деревень, военные флаги… Сколько же ещё им нужно перетерпеть ради завтрашнего дня… Праздничного дня… Он начнется смертью моего брата, последней занозы в заднице. Затем будут пир, музыка, смех, танцы… Дороро, девочку, которая сопровождала брата, мама решила оставить у нас. И отец не стал противиться. По секрету он уже сказал мне, что в будущем она, возможно, станет моей женой. Хочет ли она этого? Разумеется нет. Она не желает принимать нарядные одеяния, переворачивает тарелки с едой и плачет в подол моей матери. Нашей матери. Зовет брата. А он, как свинья на убой, закрыт в сарае на обычный засов. Руки-протезы отстегнуты, ноги связаны. Он избит, беспомощен. Может лишь кричать, как дикое животное. До хрипоты и кровавого кашля. У него нет даже последнего желания. У него нет ничего, кроме этого пресловутого куска мяса, что он успел отобрать у демонов. Был бы он рад так же, как люди, узнавшие, что войне конец, если бы получил свои глаза и руки? Сомневаюсь. Отец поступил правильно. Я поступаю правильно. Впереди только сча… — Куда ты идешь? — служанка матери в столь поздний час осторожными перебежками направлялась куда-то с ведром воды и чистой тряпкой. — Молодой господин, госпожа попросила меня омыть… его. Демона. Перед смертной казнью… — тихо пролепетала женщина, опустив взгляд. Она явно не желала попадаться кому-либо на глаза. Отец не хотел его видеть. Не хотел звать его сыном. Верхом его благодатного поступка будет быстрая казнь для Хяккимару от собственной руки. Матушка не может смотреть на него без слез. Настолько ей стыдно, что она отправляет вместо себя служанку, чтобы та омыла его несчастное тело за неё, попрощалась за неё. Была ласковой мамой за неё. Она виновата перед ним. И я ничуть не лучше. — Я сделаю это сам. — моя рука несколько грубо выхватила ведро из её дрожащих рук. И женщина, не смея перечить, поспешно унеслась обратно в дом. Сначала я не понял причины её передо мной страха. Но, опустив глаза на ведро, мне всё стало ясно. На дне лежали эти треклятые протезы. Мама многие поступки совершала на эмоциях, но в этот раз она явно зашла слишком далеко. Переполненный гневом, я отправился к сараю на окраине деревни. Туда, где был заперт брат. Туда, где он, безрукий и связанный по ногам, пытался отгрызать щепки от стены, чтобы сбежать. Почувствовав моё присутствие, Хяккимару вздрогнул и повернул голову. Из-под разлохмаченных волос в свете звезд блестели как будто живые глаза. Он видел меня. Знал, кто я. Потому и зарычал, потому и попытался кинуться в атаку, в итоге позорно уткнувшись лбом в досчатый пол. Он извивался, подползал, как нелепая гусеница. Не говорил. Резко перевернув это дергающееся тело носком сапога, я плеснул в его перекошенное лицо водой. На удивление, она была теплой. Видимо, служанка действительно собиралась отмыть его перед тем как дать возможность сбежать. Хяккимару вздрогнул, закашлялся, отполз к стене и беспомощно сжался там. Его изодранное кимоно сползло с плеч, обнажая кожу, покрытую мурашками. Всё ещё не говорил. Ноги сами поднесли меня к нему. Опустившись на одно колено, я схватил его подбородок цепкими пальцами, заставляя поднять голову. Хотел посмотреть на его лицо. Хяккимару больше не кидался, да и вообще не проявлял признаков жизни. — Завтра тебя убьют, и шанса сбежать не будет. Понимаешь? Твоё эгоистичное желание вернуть своё не осуществится. Никогда. — Где Дороро? — Твой прах развеят по ветру. А дух никогда не будет знать покоя. — Где Дороро? — Ты хотя бы понимаешь, сколько жизней забрал?.. Дети, женщины, мои друзья — все те люди, которых ТЫ сгубил. — Мне нужна Дороро. Уходи. — упрямо мотнул головой Хяккимару. В крови вскипела ярость, такая, какую я не чувствовал даже во время наших битв. Он воистину демон. Глупое эгоистичное существо, движимое желанием собственной выгоды. Как же для него всё просто! — Дороро? Она мертва! Похоронена в общей могиле, завалена землей и камнями! — я выбрал свою тактику. Ну же? Как ты теперь отреагируешь? — Мертва?.. — куски керамики чуть не выпали из его глазниц. Разбитые губы задергались, как у младенца, ищущего еды. — Именно. Мертва! Хочешь расплакаться? Давай, плачь. — мой лоб столкнулся с его. — Только знай, что плачешь на этой земле не ты один. Не только за тобой шел верный друг! — Дороро… Дороро… — бездумно шептал брат. Чтобы он слушал меня, пришлось сжать его волосы на затылке. — Да, её нет. Так для чего тебе тело? Кого ты будешь обнимать своими руками и видеть своими глазами? Никого, черт возьми! Ты будешь ощущать холод меча в руках и видеть зло в глазах чудовищ. Ты этого так хотел, брат? Отвечай мне! Слезы тонкими струями стекали по нашим щекам. Я вдруг вспомнил, что теперь такой же, как он. Как моя ему ложь. За мной много людей. И ни одного из них я не смогу назвать своим. В моих руках лишь меч, такой же холодный, как протезы Хяккимару на дне ведра теплой воды. Брат, такая наивная и бесхитростная бестолочь, теперь ослеп окончательно. Он верил в мою жестокую ложь, и в то же время Дороро была для него живее всех живых. Он хрипло выл, слепо бился лбом о мою грудь, будто пытался меня убить. Будто я для него стена, которая не пускает к единственному другу. Так оно и есть. Неожиданно его терзания кончились. Так быстро, что я подумал, будто он разгадал мою ложь. А затем в ночной тишине раздался его тихий голос: — Я умру. Не стану сбегать. — его покладистость играла мне на руку. Вот только сердце от неё болезненно сжималось и ныло. Я вдруг понял, что отобрал у него единственное сокровище, как однажды это сделал отец. Но ради чего?.. Я развязал его ноги, распустил его волосы, отбросил в сторону кимоно и герб нашей семьи, который он носил на шее несмотря ни на что. Хяккимару действительно не сопротивлялся. Сидел покладисто, как кукла. И в этот момент сильно напоминал маму. Грязь с его волос потекла по бледной спине ниже. Если бы сейчас Хяккимару и Дороро сидели вместе, я бы решил, что девушкой является скорее брат, чем последняя. Подумав, я рассеянно избавил его и от белья. Худой-худой… Кожа по-детски нежная. Где-то остались синяки и царапины. И всё покрыто мурашками. — Холодно? — сорвалось против воли. Он промолчал. Лишь сгорбился сильнее. И я, больше не говоря ни слова, затащил его к себе на колени. Во мне чего только не клокотало: обида, стыд, осадок гнева, жалость, печаль. А в нем я не чувствовал ничего. Холодное тело брата не желало принимать тепла моего. Лишь вода на секунды делала его живым. Я как будто мыл вещь. Я как будто мыл труп. — Умирать… грустно, — вдруг проговорил он, едва шевельнув головой. — Верно. Умирать ужасно. Но не мне ведь тебе это рассказывать? — рассеянно ответил я, протискивая тряпку между нашими телами, чтобы добраться до выступающих ребер. Хяккимару вновь замолчал. А мне вдруг захотелось продолжить. — Я солгал бы, если бы сказал, что не понимаю твоего желания быть живым. Мама, отец… они с самого рождения дают самый глупый стимул жить. Дарят себя. Объятья, улыбки и… — Я не знаю этого, — безо всяких эмоций оборвал брат. — Мама обнимал меня лишь на прощание. Дороро и другие люди недовольны, если я хочу их обнять просто так. Я не стал спрашивать, кто эта «мама», и почему брат вспоминает её, как мужчину. И сам вопрос «зачем тогда ты живешь» отпал сам по себе. Хяккимару ищет нежности. Найдя, не хочет отпускать. Потеряв, ненавидит весь мир. Кто расскажет этому ребенку о правах и обязанностях? О правде и обо лжи? О хорошем и плохом? Сейчас он этого и не поймет. — Тахомару, — собственное имя с его уст прозвучало неожиданно приятно, — Почему ты меня обнимаешь? Я уже привык к тому, что мне холодно, а с водой ещё холоднее. Ты прощаешься со мной? Прощаюсь. Но объятья прощания обычно короткие. Чтобы не привязаться, не задержаться. Кажется, я уже начал делать и то, и другое. На его бедре появилось небольшое покраснение от постоянного натирания тряпкой. Меня это даже рассмешило. Что же в тебе такого волшебного, брат, что я не могу отпустить? — Мне нравятся объятья так же, как и тебе. Отец обнимал меня, когда я был совсем маленьким. Мама делала это реже… Хёго с удовольствием душил меня в своих огромных лапах. Муцу старалась этого не делать из-за смущения… И всё. Больше никого. — я пустился в глубокие дебри откровений. Мне правда его не хватало. И не только мне. Всю свою жизнь я чувствовал, что рядом с нами кого-то недостает. Отец пытался закрыть это место Хёго и Муцу, моими одногодками, верными слугами и друзьями. Но они всё равно были не так близки, как сейчас близок человек, которого я был готов убить. «Знаешь, теперь видно, что мы родные. Обнимать тебя, Хяккимару, кажется таким правильным, естественным.» — так и не было сказано. Но он понял без слов. Потерся мокрой щекой о мою, обхватил талию ногами. И мне вновь захотелось улыбнуться. Я не одинок. Он не одинок. Мы ведь могли бы стать самыми лучшими, самыми родными. — Я был бы твоими руками, твоими глазами… твоими чувствами. — Будь. — Обнимал бы тебя так каждый вечер, никому бы не позволил обидеть… — Будь со мной. — Позови меня… — Брат? Брат Тахомару? — Невыносимо. Мне слишком тебя не хватало! После всего этого кошмара ты и только ты мой живой, глупый… Что же делать… Что же теперь будет… Его разбитые губы ловили мои слёзы. Касались шрамированного лица, как сладости. Мой дикий брат не знал, что сейчас совершает кощунственный поступок, наказанием за который является мучительная казнь. На землях Дайго нет прощения ни братолюбию, ни мужеложству, но… Для него это всего лишь любовь. И на какое-то время я вдруг почувствовал небывалую легкость. Мы оба натворили делов на смертную казнь. Разве можно совершить грехов больше? Какая уже разница? Пошло всё к демонам. В контрасте с ледяным телом его губы горели адским огнем. Едва коснувшись их, я хотел отпрянуть, но он не позволил. Мы лобзали друг друга так, будто вся жизнь, все нервные окончания ушли в наши поцелуи. Чего только не вытворял его язык. Чему обучили его распутные демоны? Мне приходилось раскрывать рот до хруста челюсти, лишь бы этот безрогий черт мог вдоволь разойтись. Под этим напором собственный язык едва шевелился, обласканный, казалось бы, со всех сторон. Брат не давал мне ни ответить, ни даже вздохнуть. Слюна беспрепятственно капала по шеям вниз. Мне — за ворот, ему — на голую грудь. В попытке отдышаться, я мягко уперся ладонями в нее, когда вдруг услышал сдавленный вздох. Брат наконец чуть отстранился. Опустив глаза, я увидел, что мои пальцы, скользя, задевают твердые блестящие соски. — Неужели… тебе приятно? — между вдохами спросил я, расплываясь в усмешке. — Приятно… Пожалуйста, продолжай… — шепнул он, бесстыдно ластясь к моим рукам. Вот и мой черед перехватить инициативу. Обхватив его обеими руками за талию, не обращая внимания на недовольное бурчание, я припал губами к одной из манящих бусин. Дразняще обвел её языком, чуть прикусил, оторвался с глухим «чмоком» и вновь припал. Ох, эти стоны… Если бы брат только понимал, что такое стыд, он бы в жизни не раскрыл своего грязного рта. Но это похотливое животное жаждет лишь удовольствия, а я, как такой же похотливый монстр, щедро одариваю его всем, чем только умею. Разумеется, никого у меня не было и нет. Я слишком юн даже сейчас, но «когда-нибудь ещё» сумасшедшей возможности хорошенько насладиться самым близким на свете человеком может просто и не быть. Он скулит, извивается, старается всеми чувствительными частями тела потереться об меня, как кот, просящий почесать его за ушком. Нежная кожа натиралась от моей одежды слишком сильно, потому я тоже поспешил раздеться, на какое-то время положив распаленного брата спиной на прохладную солому. Хяккимару этот жест понял как-то по-своему, ибо начал вытягивать свои длинные мраморные ноги, проводить ступнями по животу, всячески отвлекать и требовать к себе внимания. Я и подумать не мог, что он так требователен. В голове буквально переклинило, когда нога невзначай задела пах. Быстро избавившись от остатков одежды, я несколько грубо поймал его за лодыжки и закинул их на свои плечи. — А тебе всё не терпится?.. Хочешь моей любви?.. Даже если может быть больно?.. — Хочу… Я правда плохо представлял, как это происходит. Любой дурак знает, как любить женщину, а вот к грешному мужскому соитию никакой инструкции не прилагалось. Аккуратное кольцо сжатых мышц выглядело настолько маленьким, что туда, возможно, не влезло бы и пальца. Но я попробовал. С легким напрягом палец влез. Двигать им в узком горячем пространстве оказалось весьма трудно. Немного подостывшая вода сделала проникновение более легким, — второй палец вошел без труда. Кажется, брат всё это время за мной наблюдал. На его лице отображалось легкое любопытство, казалось, что никакого дискомфорта он не чувствует. Кто знает этого извращенца? Может, любое новое ощущение для него, как великое открытие. Почему у меня ощущение, будто я собираюсь отыметь неразумного?.. — Тахомару… — и вновь этот хриплый голос заставляет вздрогнуть. — Мне мало твоих пальцев… Хочу больше тебя… — Бесстыдный ты демон… Когда я, сжав зубы и зажмурив глаза, вхожу в него, резко начинает болеть голова… Его глаза распахиваются, спина выгибается, и в копне мокрых черных волос путаются бесчисленные соломинки. Я вдруг начал чувствовать его боль, его удивление и невообразимое желание. Внутри всё пульсировало, приятно сжимало, было таким живым и горячим. Я бы немедленно толкнулся глубже, если бы не перепуганный брат. Не сомневаюсь даже, что он испытал много боли, но именно сейчас у него не было шанса с ней справиться. Мои поцелуи стали для него утешительной наградой за терпение. Это тело было чувствительно практически везде, куда бы не ткнулись неумелые губы. Хяккимару дергался так, что мне пришлось поддержать его за талию. Когда бешеные судороги сменились тихими вздохами, я всё же осмелился сделать первые движения. Тяжело… безумно тяжело, ведь он такой узкий, маленький при своих то шестнадцати годах. Как же ты выжил, несчастный идиот?.. Как донес до меня свою девственность?.. И как так вышло, что теряем мы её в ночь перед твоей казнью?.. Мне правда лучше перестать думать. Эта чертова головная боль, нежная бледная кожа, наполненный влажностью воздух, — будто весь мир заставлял меня иметь его, а я и не был против. Сквозь туман в голове и вату в ушах я слышал влажные звуки шлепков, громкие стоны в унисон, кажется, дождь. Ему вновь приспичило меня поцеловать, стало совсем невыносимо… Кажется, будто я ослеп окончательно, потерял всякую силу, как воли, так и физическую. Задыхаясь, я мог лишь по инерции двигать бедрами. Если я умру от его губ, то он умрет от моей неправильной любви. И никак иначе! * * * На впалом животе белые капли семени почти сливались с кожей. Из чуть распухшего колечка мышц лениво вытекали такие же белые капли. — Ты вновь испачкался… Прости… — рассеянно прошептал я ему, сгребая в ладонь остатки воды из ведра и смывая постыдные свидетельства нашего греха с его уставшего тела. Вдруг мои руки что-то нащупывают. Да, эти треклятые протезы никуда не делись. Лишь просились в дело. — Брат. — тихо зову его. — М? — Однажды я стану лордом этих земель. И тогда никто не будет пытаться убить тебя. Пожалуйста, пообещай мне, что вернешься обратно. С собственным голосом пришла и уверенность в своих действиях. Достав протезы, что убили многих чудовищ, демонов, людей, я с силой приладил их обратно к бледным предплечьям. Пораженный Хяккимару несколько раз согнул и разогнул пальцы, после чего перевел взгляд на меня. — Без Дороро я… — Она жива. Я солгал тебе. Забирай её и уходи подальше отсюда. Только помни… — … Тахомару. Мои глаза и руки. И я вернусь. — его улыбка в последний раз согрела моё сердце. * * * — Хяккимару, демон, угроза нашей мирной жизни, сбежал этой ночью. Казнь отменяется, но лишь на время. Далеко ему от нас не уйти.