366

сжимая сигарету в заледеневших пальцах, чангюн смеётся бесцветным стеклянным смехом, и слова его немым криком бьются о стены. – ты мёртв. живи с этим. глупая ирония глупой игры, проведённые часы за которой можно было бы сложить в бесконечность, сейчас глухим эхом растворяется в воздухе. откинувшись затылком к холодной, как и всё вокруг, подъездной бетонной стене, хёнвон молчит. может быть, ему и стоит что-нибудь ответить, но. но. но. н о. и проблема, вероятно, даже не в отсутствии подходящих – правильно-ложных – слов или удобной возможности, чтобы сказать и сделать хоть что-то, а в том, что хёнвон, стало быть, просто трус. в отрицании самого себя находить и терять всегда проще, чем каждое утро, открывая глаза, не узнавать человека в отражении. оконная рама дрожит, когда ледяной ветер снаружи в новом порыве пронизывает всё насквозь миллионами-миллиардами невидимых заточенных игл. хёнвон не думал, что так может быть. его метка всегда была спрятана от чужих глаз, словно в иллюзорной надежде на вселенскую ошибку и безнадёжно наивной попытке обмануть мир без души и сердца, но в двадцатый день рождения чангюна у того появилась своя. глупая ирония, глупее которой только они сами. чангюн втягивает в себя последнюю затяжку и сминает окурок о край подоконника рядом со своей ногой. то ли смешно, то ли плакать хочется. то ли – вниз за окно с высоты восьмого этажа. оно будто всегда было внутри него – маленькое, сжавшееся, как тугой ком запутанных нитей, осознание, что однажды – в самый лучший момент из возможных – всё пойдёт по пизде. влюблённому в (жизнь) чангюну, наверное, просто слишком трудно принять иллюзию за реальность. (как маленьким детям, которые всегда хотят оставаться в сказке, но разбиваются о кривые зеркала) – он знает? внутри хёнвона крутится разрушительным смерчем: мы вместе живём, спим в одной постели, вечером валяемся в ванне с пеной, а по утрам толкаемся возле зеркала с бритвами в руках и зубными щётками во рту. он трогает меня, касается кончиками пальцев, гладит ладонями. в конце концов, он знает меня и моё тело лучше меня самого, так как он может не знать, что выведено иссиня-чёрными буквами на моей правой лопатке? но вместо этого он просто выдыхает в сгустившиеся сумерки и помутневший из-за сигарет воздух: – да. почти неслышно. потому что чангюн знает всё сам. у чангюна дурацкая – граничащая с суицидом – привычка курить без конца и крутить на репите песни многолетней давности. внутри него – словно спящий вулкан, хрипящий, пытающийся сделать рваный вдох, но снова и снова глотающий только пыль и горький пепел. вулкан, которому просто хочется (жить). но. трясущимися пальцами чангюн вытаскивает из пачки две сигареты. одну зажимает губами, вторую протягивает хёнвону. хёнвон – не курит. но чиркает зажигалкой и делает глубокий вдох. чангюн отворачивает к окну, больше не произнося ни слова. хёнвон закрывает глаза. внутри невыносимо горько. и горечь эта не из-за крепких сигарет чангюна. то ли смешно, то ли плакать хочется. какая всё-таки невыносимо глупая ирония. быть предназначенными друг другу, но любить одного человека.