Хороший клоун - мертвый клоун.

Пахнет кровью. Темно. Сыро. Откуда-то несёт омертвленной, остывшей плотью. Жаль. Жаль, что не моё тело этим ароматом разрезает гниющую темень. У меня хлыщет из новой раны. Неужели, я ошибся днём? Ведь, как мне казалось, сегодня никакой не праздник, а обычное буденное мучение. Обычно, буднями, меня клеймят уродом и отбросом. А в выходные и праздники, так сказать, с барского плеча, рисуют шрамы. Я, тот холст, на котором почти не осталось места для новых изменений. Я, та живая тварь, в которой не осталось жизни. Но, каким-то странным образом, я ещё жив. С этого и начну своё повествование. Мои ноги проваливаются в дыры между досками и мнут под ними землю. Когда мне кажется, что вся масса моего тела вопреки опоре, на которой я нахожусь, тянет меня вниз, под эту самую опору, под черную землю, я замираю. И, кажется мне, что вот-вот достигну ада, провалившись настолько низко. Поначалу я ничего не чувствую, и думаю, мол, вот она, наконец-то, смерть. Пытаясь ни о чем не думать, я ввожу еле управляемое свое тело в состояние, когда и его не чувствую. Отключаюсь. Но, к великому моему сожалению, я на том же уровне. Я не упал даже, не то, что провалился... И все равно стою. В надежде, что я мертв уже. Но, будучи мертвыми, как известно, люди ничего не ощущают. А ко мне возвращается вся эта режущая боль. Более-менее зажившие раны о себе не напоминают. Свежие же с дикой болью и, кажется, агрессией, отвечают на каждое движение. Но двигаюсь я непрерывно, поэтому все мое тело каждый гребаный момент напоминает о своей ненависти к моей ничтожности. Вдох-выдох - примитивные колебания тела. Но мне они доставляли дикую боль. Лились слезы и я неровно дышал. Раны на спине, ребрах растягивались и возвращались в обычное состояние, а свернувшаяся корками кровь ломалась, пропускала через себя новую и резко заставляла все тело мое содрогаться. Доставляли. Сейчас я привык в таком ритме и активно двигаться. Вот, снова эти ненужные мысли. Как же я устал. В старом доме одной умершей охотничьей деревни в глубине леса почти не было пола – непрогнивших досок тут было мало, а более-менее годящиеся в дело растащили резвые ребятки, в прочем как и мы, нищие, так что и молодцы, раз успели. О крыши речи и не было. Стены как-то держали ее остатки, хотя чудом было, что держались сами. Остальные домики здешнего поселения были разобраны полностью. Заросли травой уже и места, где стояли они. Фундамента здесь, понятно, не было, вот и гнили основы жилищ. Лет двадцать тут никто не появлялся, кроме животных, меня и одного трагично помершего грибника. Помощь? Ха. Да нахуя мне сдалась твоя помощь, ебаный старик? Лицо у него отвратное такое, что одно оно только и просит убить его. Утром я пришел сюда, сел возле этого полуживого шалашика и наслаждался тишиной, ещё холодным солнцем и спокойным, свежим ветром. Подумывая чем-нибудь укрепить эти развалины я серьезно увлекся, хотя идей почти совсем не было. Я заметил шелест травы, но лишь ушами – не мог видеть что приближается. Судя по интервалу между шагами и звукам – что-то немаленькое. Недолго гадал. Лоси ходят и издают больший шум, а медведи не забредают сюда, но на всякий потянулся за камнями. Набрав их в горсть, я спешно, но с аккуратностью выглянул за угол, тайна существования которого оставалась неразгаданной. Это был человек. И в тот момент, я понимал – мне нужно бежать. Бежать, чтобы никто не знал, что я здесь бываю. Но по пути сюда я собрал дикой малины. Должен же жрать что-то? Хоть раз в день? Оставив ее брошенной на пол, я вышел, чтоб не видеть и забыть о голоде. Но это любопытное создание затащилось внутрь облюбованного мною пристанища и заметив следы моих босых ног и малину вопрошающе о присутствии здесь кого-либо заорало. Голос. Ещё голос резал мне слух тем, как противен он был. Прокуренный. Хриплый. Слышно было, что гость этот стар. Я затих. Всем телом неподвижно застыл. Стараясь присесть, дабы не палить свое присутствие через дыры в углу, я уронил один грёбаный камушек себе на ногу, а затем он ударился о деревянную кладку дома. Этого шума мне было мало. Камень грохнулся на синяк, хотя и не самый большой из этой горсти, но от боли я зашипел. Буркнув что-то и что ли обнадежившись этот старик в камуфляже приблизился к эпицентру издаваемого мной звука и четко уже начал вести со мной беседу через выломанные отверстия. Мне пришлось подняться и войти в свои хоромы, с этого дня – мои, но чувство было такое, будто он завладел ими лишь ступив на землю после черты лицевой стены, так сказать – за порог. Не мудрено, что я чувствовал это вместе с отвращением к этому человеку. Я впервые нашел место, в которое хочу сбежать. Я следил за ним почти полгода, выискивая следы людской деятельности, но облегчённо выдыхал каждый раз, когда не находил их. Я изучал этот лес и окрестность вокруг развалин и все для того, чтобы в этот дом заявился кто-то другой? Зачем я учился прятать запах крови в воде при осознании что рядом дикий зверь? Зачем я охотился здесь, в ставшем со мной единым целым лесу? Все для того, чтобы какой-то хер в зелёной одежонке отнял у меня то, к чему я стремился? Всегда у меня отбирали то, что становилось моим. Исключений не было. Кровать? Еда? Одежда? Да все. Хотя моего вообще было мало, все отдавалось моему младшенькому братцу. Мне он родня по матери только. Отца не было, он бросил меня и мать после моего рождения, а она нашла нового хахоля и родила и ему дитё. Хотя иногда она старалась заботиться обо мне, отчим лупил за это нас обоих. Я ненавижу в том доме все. Эти непрекращающиюся крики, побои, сюсюканья с братцем. Ему досталось все. Все, что должно было принадлежать мне. Хотя, мне все же прилетают ежедневные собственные вещи. Каждый день я получаю порцию мерзких прозвищ, подзатыльников и указаний к унизительной работе. По праздникам я превращаюсь в холст. Плеть, ножи, иногда молотки летают по моему измученному телу. Режут, режут чудесные картины. Об меня тушат сигареты и проверяют лезвия для бритья. Но не так, чтобы сильно и сразу досмерти, а играя и оставляя место для издевательств на будущее. Но сдаваться я не собираюсь. Суицид – удел слабых. Я выживу и в пику. Главное – один. Вот и сбежал наконец. А тут этот дедок. Пока он спрашивал меня не пойми о чем, я застывшими глазами на него смотрел и сжечь пытался взглядом. В голове пронесся путь которым я добивался уединения и сейчас, он, запершись сюда, нарушает его и требует ответов на его расспросы. – Как жаль, – говорит, – что у меня еды с собой сейчас нет, не накормлю тебя, худющий же, как смерть. Думал, ненадолго я здесь, да и не нужна она мне. А ты, пацан, одиночка, значит? На вид лет десять тебе, хватит козявками кидаться, домой иди. Я то уж доживаю свое, и пускай один, а у тебя все впереди, мелкий ещё. Это все, что слышал я от него. Он добавлял что-то ещё, но я снова не слушал. Меня раздражало его присутствие. – Вот, возьми, – он протянул мне в руку складной нож, что лежал у него в кармане, оставив такой же себе, – пойдем собирать грибы и покушаешь нормально. Только здесь – последний раз, ясно тебе, шкет? Если домой не уйдешь, я ввалю тебе, да за уши оттащу! Ей богу, каждый день сюда ходить буду и проверять тебя! А то... И тут он остановил свою ересь. Надо же. Так быстро его заставил замолчать торчащий в глотке нож? Отлично. Не тебе командовать моей жизнью. Отныне я сам себе командир. Я оставил тело. От резких движений, а именно прыжка (для своих одиннадцати ростом я не особо вышел), чтоб достать до горла и размаха для атаки у меня снова полилась кровь из сегодняшних ран. Я не понимаю, он балаболил, так долго, что уши свело, а о моих ранах ни слова. Да я ж на человека не похож. У меня на всю харю громадная линия недавно запекшейся крови. Он слепой, блять? А может, и говорил что... Только я не слушал... Отлично, что не скажет больше ничего вообще. Я подошёл к нему и достал нож. В голове у меня блеснула шикарная идея. Я играл в этого старика ровно тем же образом, что играли в меня. Резал, кромсал, разделял куски мяса на кожу, жир, мышщы. Доковырял до артерий. Боже, они чудесны. Так прекрасно – шарить в ещё теплом теле. Я вошел во вкус. Я сидел над ним довольно долго. Потом уходил к ручью, отмывал руки и возвращался играть в него вновь. Предварительно я все снял с него – одежда в отличном состоянии, думаю найти ещё плюшек, рыская по карманам. К вечеру холодное мясо и лужа приевшегося запаха его крови уже не радовали меня. В последний раз покопавшись в нем и до конца общупав все органы, я просто встал посреди отвоеванного дома и выдохнул, так торжествующе и устало. В этот момент, чувствуя стекающую кровь, я жадно, а потом с презрением к себе слушал глухой звук падения капель. Не хотелось ничего, кроме как пропасть навсегда, с чего и начал я свой рассказ, но черта с два. Я не сдамся. Это новая жизнь. Это новый лист. Пропитанный кровью. Это новый путь. С запахом смерти ради жизни.