Побитая собака

Сначала Арс удивляется, но потом, со временем, привыкает к этим неожиданным вспышкам нежности. Антон заваливается к нему домой без предупреждения и объяснений, иногда даже посреди ночи, глядя как-то особенно опечаленно. От этого взгляда у Арса щемит сердце, и отказать на немую просьбу внезапно будто увеличившись ровно вдвое зелёных глаз кажется преступлением против человечества. Поэтому он всегда соглашается. Послушно отходит в сторону, чуть поджав губы и взволнованно сдвинув брови к переносице, и пропускает Шастуна внутрь, а потом задумчиво пялится на него, пока тот неловко стягивает с ног кроссовки, а с плеч — не по сезону тоненькую ветровку. Арс плетётся прямиком в гостиную или спальню, слыша, как позади шаркают по полу большие ступни, и всё же признается себе, что этот тихий звук почему-то успокаивает. Садится и храбро выдерживает последний жалобный взгляд, с обречённым вздохом кивает. Не то чтобы ему было в тягость — напротив, эти вечера хранились в памяти в особой ячейке, в самом дальнем углу, в ящике с пометкой «самые тёплые». И иными ночами, когда пустота в квартире отдаётся особенно сильной болью в солнечном сплетении, Арсений разрешает себе открыть этот ящик и утонуть в робких прикосновениях и тихих взглядах. Антон забирается на диван следом за Арсом. Побитой собакой заглядывает в глаза, ластится к рукам, едва не урча под нос, прижимается поближе, подтягивает несуразно длинные ноги к груди, волшебным образом превращаясь в крохотный комочек. Шастун укладывает голову на колени Арсению, и Попов без лишних раздумий запускает ладонь в пшеничные пряди. Антон счастливо улыбается уголками губ в ответ на аккуратные прикосновения и жмурится от удовольствия, дышит спокойно-спокойно, так, что хочется разрыдаться. Но Арс держит себя в руках, лишь лениво перебирая короткие волосы пальцами и поглаживая кожу головы в попытках вложить в движения как можно больше заботы. Он не знает, почему Антон приходит к нему. Не знает, почему Шастун вдруг становится совершенно другим человеком, с блестящими влажными глазами и бесконечно грустным взглядом. Не знает, почему он сам никогда ничего не спрашивает, почему каждый раз молча пропускает его внутрь и до глубокой ночи гладит по волосам, не говоря ни слова, словно так и должно быть. Он знает лишь что иногда Шастун начинает плакать прямо у него в руках, а потом перехватывает ладони Попова и бережно прижимается губами к каждому сантиметру их кожи, мягко обхватывая ими костяшки, пучки и ходящие под кожей сухожилия. А когда и этого становится мало, он поднимается и, ласково жмурясь, оцеловывает лицо Арсения, оставляя поцелуи на щеках, лбу, кончике носа и подбородке, даже на прикрытых, взволнованно трепыхающихся ресницах, при этом ловко огибая красивые розовые губы Арса. Попов знает лишь то, что потом, когда слабость одолевает Шастуна, он засыпает прямо у него на руках, цепко обхватив его руку или талию руками. Арсений никогда не остаётся рядом с ним на всю ночь. Он отважно борется с сонливостью, иногда почти до утра разглядывая становящиеся такими чистыми и невинными черты лица Антона, а потом, засыпая на ходу, мягко отстраняет от себя мальчишку, накрывает его одеялом, подставляет подушку под русую голову и уходит спать в другую комнату. Арсений знает лишь то, что по утрам они не говорят об этом, как и когда-либо ещё. Антон ведёт себя так, как будто ничего не случилось, а Арсу не хватает смелости самому начать этот разговор. И во взгляде зелёных глаз он читает искреннюю благодарность — за то, что впустил, приютил, отогрел и не требует ничего взамен, даже объяснений. И пусть сердце порой неприятно щемит из-за волнения за Антона или боли, что они притворяются, что ничего не было (хотя ничего на самом-то деле никогда и не происходит), Арсений впускает его снова и снова, гладит по волосам и укладывает в кровать, на прощание прикоснувшись губами к влажному от слёз виску. Он знает, что однажды визиты, скорее всего, прекратятся, и он так и останется без ответов. Он с ужасом ждёт того дня, когда Антон вот так появится у него на пороге в последний раз, а потом больше никогда не придёт — потому что больше не будет в этом нуждаться или потому что найдёт кого-нибудь другого, чьи пальцы он будет целовать. Но пока Арсений пытается об этом дне не думать: он слишком занят мягкими прядями под пальцами, тихим, размеренным дыханием на коленях и невесомыми поцелуями на щеках, чтобы думать о такой ерунде.