взрослые сказки

я уснула на поле битвы, в самом центре кровавой бойни, среди раненых и убитых, полежать хотелось спокойно. всё равно нет смысла бороться, я и так давно уже пала и уснула, выключив солнце, потому что очень устала.

Гермиона хочет задушить его подушкой, когда он заснет. Гермиона хочет видеть, как собственные пальцы побелеют, цепко сжимая черный шелк подушки, которую она будет прижимать к его лицу. Гермиона хочет, чтобы сердце его разорвалось на части от недостатка воздуха, а тело билось в больной мерзкой агонии, содрогаясь каждой мерзкой частицей. Гермиона хочет закинуть ему на шею удавку и затянуть потуже тугую шелковую нить, пережимая ему трахею и выдавливая кадык непослушными пальцами. Гермиона точно хочет знать, что она будет той, кто убьет его. Гермиона Долохова ненавидит отчаянно-ярко, всем своим доверчивым сердцем; ненавидит зло и беспощадно, впивается своей колючей ненавистью в него каждый раз, когда только может. У Гермионы Грейнджер в новой Англии не так уж много забот: ублажать мужа, воспитывать ребенка, развлекать Темного Лорда и устраивать балы в своем особняке каждые три месяца. Гермиона ненавидит каждую из своих забот. Но Долохова она ненавидит в тысячу раз сильнее, чем каждую из них. Нарцисса говорит ей, что Долохов влюблен в неё, но Гермиона знает другое. Долохов в нее не влюблен. Долохов ей одержим. Гермиона не может даже глоток воздуха нормально сделать, не опасаясь того, что Долохов узнает. Он всегда знает где она, что с ней, о чем она думает и что чувствует; и Гермиона ненавидит его только за это бесконечное знание, словно Долохов даже мысли не оставляет ей одной, пытаясь отобрать и их тоже. Долохов привязывает Гермиону к себе так крепко, что она задыхается от одного его присутствия, ощущая его на каком-то интуитивном уровне. Нарцисса говорит: «тебе повезло», а Гермиона сжимает до боли зубы и терпит покорно. Гермиону мучает головная боль, её тошнит, ей трудно вставать и дышать она даже не может, а от Долохова пахнет миндалем и водкой, и Гермиона знает, что он – её личный цианид, текущий в каждой клеточке её организма. И Гермиона терпит. Гермиона позволяет Долохову прижимать её к стене в любой момент; позволяет ему целовать её тогда, когда он хочет; позволяет ему брать её так, как он пожелает. Гермиона не запрещает Долохову ничего, но только потому, что сил на сопротивление у неё уже не хватает и вставать утром с постели все труднее и труднее. Прятать сиреневые разводы его бешенства и ревности под бархатными слоями черного шелка, опутывать себя липкой паутиной усталости и обреченного ожидания. Гермиона натягивает на холеные ладони белый шелк кружевных перчаток; прячет сияние брильянтового кольца под налипающей на пальцы тканью и красит губы жидкой нюдовой помадой, пряча разбитую нижнюю губу под слоями поблескивающего невинностью розового. - Только тебе дано выбирать, Гермиона. Либо я буду держать тебя на цепи и наказывать за каждый промах, либо ты отставляешь в сторону свои глупые принципы, и я укутаю тебя в шелк и золото. Что ты выберешь? Гермиона всегда выбирает жизнь. Гермиона растягивает яркие губы в мягкой полуулыбке и прячет искусанные плечи под белым полушубком. Гермиона встречает Долохова яркой улыбкой и бросается ему на шею, оставляя на его щеке смазанный след от блестящих губ, а потом дает ему возможность запустить руки ей под платье. Гермиона зверем выть хочет, но терпит отчаянно, как собака, снося все проявления его скотского характера: от грубости и алеющих следов на бархатной коже, до какой-то атрофированной странной нежности. Гермиона покорно кладет голову ему на плечо и подставляет беззащитное горло под его пальцы, когда он в ярости. Гермиона чувствует себя побежденным зверем, укрощенной львицей, позволяющей новому вожаку швырять её на пол и рвать мерцающий шелк на части. Гермиона хочет задушить его подушкой, когда он заснет. Гермиона хочет видеть, как собственные пальцы побелеют, цепко сжимая черный шелк подушки, которую она будет прижимать к его лицу. Гермиона хочет, чтобы сердце его разорвалось на части от недостатка воздуха, а тело билось в больной мерзкой агонии, содрогаясь каждой мерзкой частицей. Гермиона хочет закинуть ему на шею удавку и затянуть потуже тугую шелковую нить, пережимая ему трахею и выдавливая кадык непослушными пальцами. Гермиона точно хочет знать, что она будет той, кто убьет его. Гермиона качает колыбель и прикасается губами к щечке спящего сына, ладонь в белой перчатке мягко отодвигает вьющуюся черную прядку с детского личика, а Гермиона откидывает душистые локоны на спину и берет сына на руки, оплетая теплом белого бархата и нежной кожи. Гермиона укачивает его на руках и осторожно стирает со лба маленький кровяной отпечаток (Долохов опять разбил ей губы, мразь, даже несколько слоев помады не спрячут следы его гнева). Гермиона думает, что, наверное, смогла бы свернуть шею своему сыну, когда он только родился, но тут же отгоняет это от себя, как назойливо жужжащую муху. Гермиона думает, что хочет задушить Долохова подушкой, потому что она ненавидит его за то, что он сделал с ней и что будет делать с ней, теперь манипулируя ей сыном. Гермиона смотрит на Долохова, когда он спит рядом с ней и отчаянно хочет задушить его прямо сейчас, но каждый раз, когда пальцы прикасаются к его горлу, она останавливается. Как жаль, но Гермиона все же не убийца и никогда ей не была. Досадно, что она совсем не может заставить себя убить его. Долохов просыпается и смотрит на нее пронзительными зелеными глазами, а Гермиона стирает следы слез с белых щек и кротко целует его куда-то в подбородок. Пахнет от него миндалем, и у Гермионы что-то болезненно скручивается в животе от нарастающей тошноты и головной боли. Гермиона думает, что он травит её цианидом. - Спи, муж мой, - говорит она тихо, - спи. Гермиона ненавидит Долохова за то, что в ответ он улыбается понимающе и закрывает глаза. Но больше всего на свете Гермиона ненавидит себя.