Светлячок

      Отношения людей между собой всегда были нечто более сложное, чем их реакция на их изменения и попытки исправить несуразицы: сглаживание углов, прогибание под характер, вечные извинения и попытки вернуть все, как и было раньше. Люди бояться потерять тех, кого по ошибке непозволительно близко подпустили к сердцу, всеми способами пытаясь сдержать их возле себя, иногда даже нечеловечными методами.       Но мне ли говорить о человечности? И могу я считать себя подобным им, после всего, чего я прошел, пусть частично и позабыл это?       Я прожил много, но не хочу уходить из живого мира, так как это чертовски интересно, пусть и нереально больно — те же фрагменты с огромными клубами пыли, пожарах, и агонии, где погибали люди и обрывались их голоса, мольба о помощи? Я совру, если скажу, что в такие моменты мне не было тяжело на душе, даже за счет Разума игрока, который лишь перекрывал эмоции тонкой вуалью, для моего собственного прогресса и закалки оставляя отголоски боли, и, возможно, повальное для всего гуманного безумия.       Если так подумать, то я даже благодарен Системе за дебафф с Амнезией — я просто ощущаю, что было, но не помню все в каких-либо подробностях. А так… думаю, что я давно бы слег в еще одной психбольнице, где я бы не перестал предпринимать попытки покончить с собой.       Во что вылилась ситуация с Елизаветой и Витторио? Разумеется, ничем хорошим для меня с моей матерью — у нас, можно сказать, домашний арест, во время которого мне предстояло многое обдумать и прижимать ноющую щеку, которая приняла основной урон.       Что мне о них известно? Во-первых, их брак явно был не обоюдным, а, вероятнее всего, фиктивным с учетом условий соглашенного ими контракта. Каковы требования их договора? Это остается неизвестным.       На самом деле неизвестным остается много что, я просто стараюсь приукрашать некоторые моменты, чтобы выстраиваемая картина получилась более логичной и складной, но все равно стараясь не верить в собственно придумываемую ложь, оправдывая поступки, как ни странно, обоих родителей.       Любит ли отец Лизу? Думаю, скорее чувства были, но не такие глубокие, как у обычных людей. Или тут нет месту светлым эмоциям, как симпатия и любовь? Или это просто… задело его?       Словно одна из многих вещей огромной коллекции была отнята маленьким ребенком, а при попытках вернуть ее, его приструнивают взрослые, намекая на разницу в возрастах и надавливая на то, что дите будет плакать.       Возможно, все так и было: кто-то запятнил его жену, но оттереть пятно, оставленное безымянным человеком, было не возможно, а последствие — мой нерожденный младший брат — будет для него напоминанием о том, что его он не углядел за своей собственностью, дав лишнюю свободу.       Но как было со стороны матери? Помниться, раньше их отношения были нейтральными, и от каких-либо конфликтов их удерживала одна из немногих нитей связи — я.       Оба родителя меня любили, пусть и проявляли это по-разному странно и практически не заметно, словно никак не привыкая к тому, что я вообще существую: поначалу Елизавета избегала меня, делая лишь то, что должна была делать мать, оставляя меня на воспитания слугам и Рейчел. Неприязнь? Страх? Этому тоже было объяснение.       Тут можно вернуться к той вероятности, где их вынудили зачать совместного ребенка. Ночи в спальнях, потом восемь месяцев вынашивания и роды — большой стресс для молодой девушки, особенно когда она не желала этого ребенка.       В памяти отпечатывается много ярких, не всегда радостных событий, что иногда сильно существенно влияет на поведение человека и выстраивает на накручивании и навязчивых мыслях его отношения к некоторым личностям. К сожалению, в этом списке присутствовал пункт с моим именем.       Иррациональный страх к плоду прошедшего насилия — вот что поначалу ощущала моя биологическая мать, которая с боязнью посматривала на меня и ожидала, словно я накинусь на нее, как бешеный и неконтролируемый зверь, перегрызая женскую шею.       Это удручает — смотреть на то, как она шарахается от любого касания, пытается растянуть губы в некое подобие улыбки, разрываясь на части от собственных эмоций, не удаваясь сделать выбор в отношении одной из сторон: либо полностью обрезать всю материнскую связь со своим ребенком, либо стараться, пересилить себя и забыть все то насилие, совершенное над ней.       С отцом было чуть легче, так как на контакт тот пошел сам, пусть из надобности и в определенный момент. Все-таки не зря у меня в статах стоит достижение Наследник.       Витторио поначалу держал дистанцию, чтобы не привязываться тоже, как ни странно, из-за страха — потерять то, что тебе близко. Тут, наверное, нет необходимости уточнять, причину таких поступков — во всем виновата Мафия.       У людей есть слабости, которые показывать — себе дороже. Они могут надавить на них, шантажировать, использовать в своих целях.       Слабость — вот что видел с самого начала во мне Витторио, из-за чего не желал идти на более близкий контакт. Кто я в его представлении? Наследник его рода, которого можно при любом случае заменить другим ребенком, так как у него есть Лиза, а еще оба родителя молоды и полны сил, чтобы выдержать еще одну ношу в лице следующего ребенка.       Но из-за моих манипуляций и толчка Системы в лице задания, где необходимо было улучшить свою репутацию со своей кровной семьей, мне пришлось попотеть, чтобы стать кем-то. Со стороны Елизаветы — я то, от чего избавиться нельзя и что нужно терпеть, обменивая свой покой маломальской, но лаской. Мне приходилось ненавязчиво присутствовать рядом с ней, стать частью ее повседневности, чтобы со временем она, мать, наконец, поняла, что в моменты, когда она составляя некоторый, шаблонный план на день, в один момент появлялся пунктик с моим именем.       Она смирилась, но уже не смотрит так обреченно-устало, как это было тогда.       С отцом тактика была резче, не такой аккуратной, как с матерью — я просто стал к нему липнуть, напоминая мужчине, что я ребенок, которому хочется родительского внимания, которого он не добирает со стороны матери. Весь план: врываться с пинка в отцовский кабинет, включать режим «почему», иногда разрисовывая отчеты с обратной стороны, где ясно угадывалось две человеческие фигуры.       Здесь и без вмешательства детского психолога понятно, чего именно желает ребенок с недостатком внимания. Но эффект-то был покуда лучше! Поначалу близкие подчиненные, потом слуги, а затем уже немногие гости смотрели на отца с немым укором, когда он отторгал собственного ребенка, тем самым показывая, что он не может справиться с одним маленьким человечком.       После этого он хоть и стал иногда уделять мне внимание, но временами посматривая снисходительно, словно делая мне одолжение — уделять время, уточняю, собственному ребенку.       Конечно, я не могу твердо утверждать, что между родителями не было нечто большее: тот же абьюз или синдром Адели, но предполагать мне никто не запрещал. Да и сама Лиза расцвела после известия о второй беременности, став более открытой, чем была до этого.       Тем более… Это все только разжигало мои застоявшиеся эмоции, разгорался нешуточный интерес к этой семейной тайне.       Задумчиво пожевал нижнюю губу, перевернувшись на другой бок, ленивым взглядом обводя полупустой поднос с едой, коробки с игрушками и шкаф с одеждой.       Плавно появившееся окошко заставило встрепенуться и принять сидячее положение.

      Внимание! Ивент «Сокровище Амазонки» скоро начнётся! Пройдите ивент любыми способами и получите награду.

      Предвкушающе улыбнулся, после чего локация в комнате поменялась на игровую: с потолков стали свисать лианы, корни деревьев пробились через паркет, повсюду стали распускаться разного рода цветы, а до ушей донеслись выкрики птиц и жужжание насекомых.       К счастью, мое наказание проходит лучше, чем кажется на самом деле.