Доверие

Звук бьющихся о корабль волн убаюкивал сира Джораха — впервые за несколько дней. Его борода отчаянно нуждалась в стрижке, а грязь на руках и лице, казалось, делала его ещё более загорелым, чем на самом деле. Солнце нещадно палило его и дотракийцев. Хоть жара была и не такой, как в Красной Пустоши, но достаточно сильной, чтобы клонило в сон. Вытянув и скрестив ноги, рыцарь прислонился к бочонку, до краёв наполненному собранными в Кварте драгоценностями. Время от времени он вздрагивал, просыпался, отыскивал глазами кхалиси и снова забывался дремотой. Она всегда была там, в глубине его сознания. Её безопасность, её довольство во всём были его первостепенной заботой. Даже сон не давался ему легко с тех пор, как он дал ей клятву. Повиноваться ей, служить ей, защищать её всем, что у него есть. Теперь и сон казался ему скорее пустой тратой времени. Точнее, эгоистичным действом. Отвести взгляд от Дейнерис хоть на мгновение заставляло его чувствовать себя виноватым. Внезапно неподалёку раздался стук, а затем — лязг. От этих звуков Джорах мгновенно проснулся и повернул лицо к источнику шума. Два дотракийца стояли над опрокинутой бочкой с золотыми и серебряными пластинами, которые почти все рассыпались по палубе. — Это не твоё! — сказал один дотракиец другому на их родном языке. — Это золото принадлежит кхалиси! Так что не разевай роток на чужой медок. — Да кому повредит, если мы все возьмём себе немного денег для житья в той земле, куда направляемся сейчас? — отозвался другой, с более короткими волосами. — Дотракийцы деньгами не пользуются! — А на что, по-твоему, мы приобрели этот корабль? Спорщики уже обнажили мечи, но не успели их скрестить, как из стоявшего на палубе шатра вышла сама Дейнерис, откинув тяжёлую лошадиную шкуру. — А ну прекратили! оба! Как вы собрались что-то получить, если поубиваете друг друга? Джорах вскочил на ноги и подошёл к ней. Она посмотрела на него так, словно ожидала, что он вмешается раньше неё. — Ну, дотракийцы… что возьмёшь? — он просто пожал плечами, хотя брови его были нахмурены. Да, она была права, но и они тоже. Казалось, она поняла, что спорить бесполезно, поэтому вернулась в шатёр. Сир Джорах же вновь глянул на спорщиков, которые уже спрятали мечи обратно, не желая злить кхалиси. Тогда Мормонт решил, что теперь можно безопасно проследовать за ней внутрь. — Простите меня, кхалиси, — повинился он. — Я должен был сам вмешаться. В этот момент Дейнерис зачем-то открыла одну из драконьих клеток, и самый крупный из её питомцев — Дрогон — залез к ней на руку. Девушка обернулась к вошедшему и и провела пальцем по шее Дрогона, отчего тот почти замурлыкал. — Вот, — только и сказала она, подойдя к Джораху. Как всегда, её близость очаровала его. Девушка подняла обе его руки и сложила ладони вместе, после чего опустила на них Дрогона. Джорах перевёл взгляд с дракона на Дейнерис. На ней его глаза задержались примерно на секунду дольше, чем следовало бы, прежде чем он вновь уставился на малютку-дракона у себя в руках. Дени убрала ладонь, оставив рыцаря наедине со своим любимцем. — Ты знаешь, что мои драконы значат для меня весь мир, — объяснила она. — А сейчас ты стоишь здесь, держишь одного из них голыми руками. Вот насколько я доверяю тебе и твоим решениям, сир Джорах. Сердце Мормонта бешено колотилось в груди. Он боялся, что если снова посмотрит на кхалиси, то уже не сможет отвести взгляда. Но всё же он рискнул. Она, в свою очередь, смотрела на него с лёгкой улыбкой на губах. — Никогда больше не извиняйся за то, что не умеешь читать мои мысли, Джорах, — сказала она мягко. — Кхалиси… — почти прошептал он. — Всё хорошо, — ответила Дени, не понимая его тона. Она протянула руку, чтобы взять Дрогона у него из рук, и Джорах выдохнул с облегчением, когда она положила дракона ему на плечо. Тот что-то коротко проскрежетал, чуть наклонился и прильнул к отросшей бороде Мормонта, начав тереться об неё загривком. Дейнерис широко заулыбалась. — Ты ему понравился, — заметила она. — А по-моему, ему просто понравилась моя борода, кхалиси, — возразил Джорах, но тоже не смог сдержать улыбки. Она улыбнулась ещё шире, прежде чем отвернуться от него. Потом оперлась обеими руками о высохший стол и наклонилась вперёд. — Джорах, — начала она неожиданно серьёзно. — Да, кхалиси? — отозвался он, изо всех сил пытаясь не обращать внимания на то, что дракон принялся кусать его за волосы. Она вновь повернулась и теперь глядела ему в глаза. — Я знаю, что, когда мы сойдём на берег, у тебя не останется причин и дальше следовать за мной. Мормонт выжидал, не понимая, к чему она клонит. Тогда она подошла к нему и коснулась своей хрупкой ручкой его щеки. — Но я… прошу тебя остаться… Джорах тоже взглянул ей в глаза, и ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы отвести взор. Он снял Дрогона со своего плеча и вернул его Матери Драконов, заставив ту опустить руку. — Пожалуйста, кхалиси… Вам не нужно… вам не… — он тяжко вздохнул, пытаясь подобрать нужные слова. — Не нужно делать что? — обеспокоенно переспросила она. — Не нужно играть со мной, чтобы заставить меня исполнить вашу просьбу, — завершил он наконец. — Мой выбор очевиден, кхалиси. Я хочу быть рядом с вами. Я дал клятву и никогда не нарушу её. — Играть?.. — повторила она. — Ты думаешь, я с тобой играю? — на этом слове её голос повысился, но лишь потому, что она ничего не поняла. Он снова причинил ей боль, ибо не мог выразить словами то, что ощущал сейчас. И всё потому, что в её присутствии его мысли буквально расплывались. — Нет, кхалиси, я вовсе не это имел в виду. — А что же тогда? Повисла долгая пауза, пока сир Джорах взирал на Дейнерис. Наконец он глубоко вдохнул. — Я никогда не смогу пойти против ваших желаний. Нет, я могу посоветовать вам что-то другое, но в итоге именно ваша воля — для меня закон. То, как вы смотрите на меня, как говорите… — он прервался, сдерживая себя. Его речь определённо свернула не туда, однако он уже начал и теперь не мог остановиться. — Стоит вам прикоснуться ко мне, и я мгновенно забываю обо всём в мире, кроме вас, — признался он. — И вам не нужно этим пользоваться. Я всё равно сделаю всё, как вы хотите. Вновь последовала пауза, ещё более долгая. Дейнерис о чём-то размышляла. Джорах тихо выругался: ведь это было совсем не то, что он хотел сказать. Он уже собрался опять извиниться, когда она, несмотря на прозвучавшие слова, взяла его лицо в свои ладони. — Сир Джорах… Мой верный Джорах… Прости, если я разбередила твою рану. — Нет, кхалиси. Это уже старая рана, — ответил он в тон ей. Он вспомнил, как у него разрывалось сердце, когда она смотрела влюблёнными глазами на кхала Дрого. Но ещё больше он помнил, как ему хотелось вернуть к жизни этого человека, чтобы только избавить её от боли, столь явно выражавшейся на лице. Его единственным желанием было созерцать её счастье. Чудилось, Дейнерис поняла, что он имеет в виду, и очень нежно наклонилась, прижавшись губами к его губам. Его грудь вздымалась от удивления, но девушка отстранилась прежде, чем он успел отреагировать. Мормонт воззрился на неё, понимая, что это скорее жест доброты, чем взаимных чувств. — Ты всегда был со мной, — ласково промолвила она. — Ты делаешь всё, что я тебе говорю, но ещё никогда не получал ничего взамен. Пожалуйста, Джорах, скажи мне, что ты хочешь, и я исполню это. Джорах покачал головой, надеясь, что кхалиси не намекает на то, о чём он думает. Он взял её за запястья и мягко отвел её руки от своего лица. — Служить вам и видеть вас счастливой — единственное, чего я хочу. И знать, что, пусть даже совсем немного, я помог создать это счастье… Дейнерис печально улыбнулась, сдвинув брови. — Ты смущаешь меня, Джорах, — призналась она. — Если честно… какая-то часть меня хочет любить тебя так же сильно, как ты любишь меня. Сердце Мормонта, как почудилось ему, остановилось. Дейнерис снова подошла к клеткам и посадила Дрогона обратно. Заперев дверь, она повернулась обратно к Джораху. Ни один из них, казалось, не знал, что сказать, и, услышав какой-то шум снаружи, Джорах почёл за лучшее уйти. Он низко поклонился и повернулся на каблуках, положив руку на на эфес меча. Когда конская шкура колыхнулась позади него, Дейнерис уставилась на то место, где он стоял несколько мгновений назад. Её лицо пылало, и она хотела, чтобы это ощущение прекратилось. Но оно было безжалостно, как жара в пустыне.