Он не знал

- Оттолкни меня, - шептал парень, сильнее прижимаясь к мужчине. - Скажи, что я отвратителен. Что недостоин быть твоим сыном. Находиться рядом. Смотреть на тебя. Думать о тебе. Но в ответ - тишина. Гаара не сопротивлялся. Даже абсолютная защита молчала на приставания юноши, пусть они и выходили за рамки привычного им обоим общения. Юноши красивого, взрослого... почти родного, близкого. Перешедшего черту?.. Казэкаге смотрел на приёмного сына с недоумением и пытался понять, что он сделал не так. Почему Шинки, уже-совсем-не-мальчик, целовал его в губы, тянул к себе, раздевал, и не переставал говорить о любви. Со слезами на глазах, хриплым голосом, с взглядом, годами отчаяния истерзанным. С пальцами, дрожащими от страха, противоречий и возбуждения. Следовало бы послушать парня и оттолкнуть. Остановить. Приказать... да сил не было. Он едва заставил себя поднять руки, с робкой надеждой упереться в судорожно вздымающуюся под сетчатой рубашкой широкую грудь, как Шинки перехватил запястья и, давясь всхлипом, прижался губами к ладоням. Гаара горестно-тихо выдохнул. Не мог оттолкнуть. И, быть может, сработало бы просто вот так сидеть, не шевелясь - парень бы сдался, остыл, отошёл... да, тело стало предательски реагировать на неумелые ласки, хотя раньше вот-это-вот-всё на казэкаге не действовало. Сколько раз спихивал его Канкуро в сомнительные заведения? Красивые рядом были женщины. Развратные. А он ни сном, ни духом - бревно бревном. Шинки снова к губам прильнул. И поцелуй вышел солёным от скатившейся по щеке слезы. Песчаный не ответил, но начал понимать, почему ни силушки хвалёной каге не было, ни желания назвать отвратительным. Что все эти дамочки незнакомые? Или даже коллеги давние? Личные чувства их Гаару не касаются - они вместе не живут, бок о бок день изо дня не пересекаются. Ну а сын... его чувства - сильные. Тщательно скрываемые, но пробивные, как удар чидори. И достигли сердца без задержек - на это копьё абсолютная защита даже не дёрнулась. Слишком близко и давно они знакомы, чтобы от чувств было легко отмахиваться. От того и тихий шёпот "я люблю тебя" прогремел в ушах громче любого колокола. Не умел парень врать - только не отцу, столь глубоко почитаемому. А скрывать всё и дальше - не хватило железной выдержки. Пусть он даже сейчас сам себя остановить пытается - весь дрожит, губы кусает, жмурится. "Бедный мальчик", - руки против воли почти сомкнулись в объятия. Шинки вздрогнул, замер, прикосновение почувствовав. Изумрудные глаза, полные боли, озарились надеждою. - Зачем? - тут же сухо добавил: - Только не смей из жалости, - он снова вздрогнул, когда рука отца скользнула к голове, почти привычно взъерошив волосы. - Не прощу, - закрыв глаза, уткнулся носом в плечо, сильнее к себе прижал. Гаара промолчал. Он не знал. Слушать сердце своё, впервые такой любовью пробитое... ...или же разум свой, что звучит всё тише, дыханием Шинки заглушаемый.