Пожары

      

my darkest days — perfect

             

***

                     «О, черт, — думает Кроули, почти на ходу выпрыгивая из машины и даже не заботясь о том, чтобы захлопнуть дверцу как следует, потому что гораздо важнее то, что происходит спереди, а не сзади, — черт, черт, чертчертчерт». Книжный горит ярко и сочно, отбрасывая на соседние здания причудливые тени, мерцающие в непогоде золотом и янтарями, но Кроули плевать хочет на всю эту красоту — он ее видел уже миллионы раз там, внизу, потому что Ад любит устраивать всякие балаганы, когда устает от вечной сырости протекающих подвалов. Сейчас его интересует только то, внутри ли Азирафаэль. Огонь не причиняет ему ни малейшего вреда, поэтому Кроули шлет к черту завопивших издалека пожарников, ужом — точнее, змеем — проскальзывает в распахнувшиеся перед ним двери, трещащие от пожирающего их пламени, намертво запечатывает их за своей спиной, чтобы ни один человек в униформе не вздумал ему мешать, а затем замирает, как будто натолкнувшись на стену, потому что пламя охватывает каждый кусочек помещения, плавит еле дребезжащую музыкой виниловую пластинку, со вкусом пожирает старые страницы первых экземпляров книг, так лелеемых Азирафаэлем, и Кроули, внезапно захлебываясь, задыхаясь паникой, крутится меж стеллажей, выкрикивая имя ангела, запинается, чуть не падает, а затем валится на пол, сбитый с ног струей воды (или чего-то еще, он не понял), и пялится нечитаемым взглядом в столб огня, вспыхивающего совсем рядом. Азирафаэля нет. Нигде нет. Кроули понятия не имеет, что это за огонь, потому что ему не страшно ни человеческое пламя, ни адское, и он не может определить. Ему кажется, что в жизни он так не боялся; не боялся так, когда упал, не боялся сотрудничества с ангелом, которое могло повлечь за собой страшное наказание, ничего не боялся больше… больше, чем потерять Азирафаэля. Азирафаэля не было. Кроули надсадно кричит, и крик его утопает в рёве пламени, в звуке падающих грудой книг и полок; Кроули кричит с ненавистью и отчаянно рвущейся изнутри болью, потому что он не готов, не готов, не готов остаться без Азирафаэля, потому что без Азирафаэля внезапно до оглушающего страшно, без него нельзя, он уже вплелся и просочился под кожу, Азирафаэль уже его плоть и кровь, он его, и никакая тварь не может просто… забрать. Он выходит из пламени на пронзительно холодный ветер дождливых сумерек шаркающей развязной походкой, выкидывает разломанные в труху очки куда-то вбок, не особо заботясь о сохранности экологии (хотя, по сути, ему и не положено заботиться), падает на сидение своей машины и стартует с места в ближайший бар, пусть бы даже самый захудалый. Ему все равно.                             Он не помнит, какая по счету в нем бутылка, помнить и не собирается, но, открывая следующую под грохот грозы за большим окном, внезапно замирает, не уверенный, стоит ли сейчас доверять собственным глазам, потому что перед ним сидит удивительно знакомый силуэт, слегка расплывающийся и мерцающий, но все-таки… — Привет, — улыбается полупрозрачный Азирафаэль, и у Кроули внутри что-то обрывается. Да, он слышал о том, что душам в Раю разрешается посетить своих родных, близких и т.д, и т.п. после своей кончины, чтобы передать все, что еще не успели, но разве ангелы не есть души во плоти? Разве ангелы, умирая, не исчезают совсем? Кроули, держа бутылку на весу, таращится на Азирафаэля сквозь темные стекла очков и не может сосредоточиться. — Произошло маленькое недоразумение, и я развоплотился, — виновато жмет плечами ангел, — вот, еще не успел найти никакого тела. Жалко, не могу попасть в твое. Ангел и демон, — он коротко хихикнул, — такая смесь. Мне нужно заглянуть в книжный, там есть одна книга… — Твой книжный сгорел, — с глубочайшим сожалением и почти собственной болью выдыхает Кроули, — полностью. Он видит, как улыбка исчезает с лица Азирафаэля, и хочет отмотать назад, совсем-совсем назад, чтобы быть рядом, когда Азирафаэль еще полностью на земле, чтобы не дать разгореться пожару и спасти все книги, только бы не видеть этого выражения на лице ангела, потому что оно резало без ножа. — Оу, — сухо выдает Азирафаэль, чуть опуская глаза, и Кроули почти плачет: — Мне так жаль, — выдыхает он. Когда Азирафаэль исчезает, дав указания по поводу книги, которую Кроули спас, тот остается один и пару минут с мучительной тревогой думает, не было ли это последствиями нескольких бутылок, но потом плюет и делает так, как сказано, потому что другого выхода у него нет. В конце концов, если Азирафаэль мертв (что-то внутри Кроули содрогается от этой мысли), Кроули просто обязан выполнить его последнюю волю.                     

***

                     После ланча в «Ритц» они оказываются у Кроули дома, и тот, исподтишка разглядывая точеный профиль Азирафаэля, тает, как мороженое под тридцатиградусной жарой, потому что ангел — живой, потому что свой собственный, выглядит, как раньше, даже пальто то же, без всяких пятнышек и дырочек, чистое и словно только-только сошедшее с конвейера (или из-под руки портного, потому что Кроули все еще не уверен, насколько оно ретро). Азирафаэль ничего не замечает, продолжая весело о чем-то болтать, хвалить новую партию поступивших в магазин книг (конечно, с автографами), разливать по чашечкам ароматный чай (ему — зеленый, Кроули — черный и обязательно с двумя ложками сахара, потому что он хоть и демон, но не извращенец, чтобы пить черный чай без всего). Азирафаэль поворачивается, о чем-то щебечет через плечо, а Кроули еще не совсем протрезвел, он только растекается по креслу в мягкой задумчивости и сквозь стекла очков буравит в ангеле аккуратные дырочки, не умея налюбоваться им полностью. Ему кажется, что впервые за шесть тысяч лет с хвостиком он действительно осознал. Каждую деталь осознал, все принял, все впитал и выгравировал под кожей несмываемыми символами. Азирафаэль вздрагивает и чуть не роняет аккуратный чайничек, когда Кроули обнимает его со спины, прижимаясь всем телом и обвивая руками, словно Змей. — Энтони? — негромко интересуется Азирафаэль, скашивая на демона синие в свете заходящего солнца глаза, и Кроули в очередной раз замирает от того, как это красиво. — Все в порядке, милый? Кроули вдруг впервые слышит это «милый» каждой клеточкой души, и внутри у него все скручивает узлом от какой-то неясной дрожи, расползающейся по нервам мириадами искр. Он кладет голову Азирафаэлю на плечо, прижимаясь еще ближе и как-то неловко жмурится: — Я рад, что ты жив. — О, — слегка удивленно выдыхает Азирафаэль, с трудом убирает чайник и поворачивается в объятиях лицом к Кроули. Он берет его кончиками пальцев за подбородок и смотрит в змеиные желтые глаза, сейчас какие-то трогательно хмурые, коротко улыбается, и Кроули ведёт от этой ласковой улыбки. — Я тоже рад, что мы оба живы, Кроули. Думаю, ты представляешь себе, насколько. — Я бы без тебя не смог, — шепчет Кроули в ответ низко и еле слышно почти с недоумением, приподнимает брови, как будто смотрит сквозь, но Азирафаэль слышит и покрывается легким румянцем, продолжая вглядываться в глаза Кроули с заботливым вниманием. — Я так… испугался, когда не нашел тебя в книжном. Я думал, это адское пламя, потому что меня оно даже не касалось. Азирафаэль смотрит на Кроули почти не дыша, внутри него все странно переворачивается и искрит, как чистая голубая поверхность озера под солнечными лучами, воздух над этим озером пахнет свежестью озона, и Азирафаэль склоняется, мягко целуя Кроули в краешек губ, и Кроули на пару долгих минут забывает о воздухе. Они целуются — с трепетной нежностью касаются губ друг друга с каким-то призрачным обещанием, что все будет хорошо, — затем Азирафаэль отстраняется, смотрит на Кроули пару секунд, заставляя того смущенно моргнуть (Боже праведный, он действительно смутился, как гребаный ангел), отстраняется и обнимает, прижимая к себе: — Чаю? — Чаю, — соглашается Кроули.                             (Глядя на них сверху, Гавриил тяжко вздыхает. Вельзевул с легкой усмешкой похлопывает его по плечу).