Нравится

Я хотел бы не быть тем, за кого ты меня принимаешь. Почаще быть спокойным, не скалить зубы в припадке ревности/жадности/жалости и прочих. Обнимать тебя одной рукой и уверенно при этом. Сейчас же все наоборот. Мои чувства мне неподвластны. Что толкает других людей убивать себеподобных? Безумие? Мне кажется, что оно родилось со мной. При первых шагах я уже усмехался, при первой бутылке вина пил до дна, при первой женщине оставлял на ней укусы и синяки. Мне нет оправданий и прочих философских к чему-то обязывающих объяснений. Я такой, каков есть, и ты держишься рядом со мной, хотя, скорее пытаешься держаться. Мы дошли до той грани, когда я уже не боюсь твоих криков боли, когда, не морщась, бью наотмашь. Сейчас так же. Я не уверен, что ты жива, честно, но взмах твоих черных волос прямо перед падением, был так естественен и беспощаден, что мне хочется поднять тебя и ударить ещё, а потом ещё. Но приходится садиться на колени рядом и трогать твою шею пальцами где-то в районе незаживающих засосов. Ты поэтому стала носить платья и кофты с горлом, перестала забирать свои кудрявые волосы в пучок и бьешься в припадке безумия, когда кто-то просто предлагает тебе укоротить непослушную копну. Глажу бледное лицо. Ловлю себя на чувстве. Чувстве чего? Не так важно. Так редко себя застаю за какими-либо ощущениями, что хватаюсь за него и пытаюсь распробовать на вкус, поэтому невольно облизываюсь, но ты в этот момент начинаешь дрожать. Ничего-ничего, это не первый раз, ты придешь в себя и снова зацокаешь своими каблуками по моему кафельному сердцу только так. И этот цокот будет резонировать во мне не хуже, чем в пустой комнате. После нашей встречи не осталось ничего, до неё тоже ничего не было. Кажется, у тебя из головы идет кровь. Это нехорошо. Я так залюбовался собой, своими действиями, что совершенно забыл о твоей маленькой жизни. Она нужна мне. К сожалению. В ней я нахожу остатки себя, остатки хоть каких-то качеств, объединяющих меня с человеком. Ты шевелишь губами, не в силах открыть глаза, мне это нравится, нравится, нравится, нравится, нравится, нравитсянравитсянравитсянравится. Я шепчу это слово, не останавливаясь, поддерживая твою кровоточащую голову ладонью. Сейчас Ты прекрасна, ты божественна, моя Дева Мария, святая, моя муза и спасительница. Ты идеальна. Но только сейчас. Именно сейчас. По пальцам начинает стекать что-то липкое, меня это бесит, ничто не смеет лишать меня минуты чувств и ощущений. Я перехватываю другой рукой твою голову и приподнимаю тебя повыше, чтобы смотреть в черные полузакрытые глаза. Ты невыносимо жестока, Беллатриса. Почему ты так дерзостно красива сейчас, почему именно сейчас я чувствую что-то сладкое в районе солнечного сплетения, как будто выпил целую бутылку Шардоне. Тепло по телу доходит до пальцев и я понимаю, что твоя дрожь передается мне. И я дрожу тоже. И вот уже целую каждый миллиметр твоего лба, слизывая кровь, словно дикий зверь. В невыносимом упоении, сжимая твои волосы на затылке, я трусь об них кровавой щекой, и кажется, смеюсь. Боже, Белла, я так счастлив. Я так счастлив, что почти рыдаю от этого редко-незнакомого чувства. Грудь сотрясается в резких попытках вдохнуть побольше воздуха. Когда вошли Руквуд и Долохов, ты была почти мертва. Милая, я никогда больше не видел таких красивых девушек, я больше никогда не видел такую красивую тебя. Да и по-настоящему Тебя я больше никогда не замечал. Меня оттаскивали за руки, за плечи и ноги, меня били по лицу, животу и ребрам, потому что я не хотел отдавать тебя им, делить с ними это чувство, одно правильное чувство. Я кричал только одно слово «нравится», кричал и брыкался, сжимал твое тело до хруста твоих костей, целовал твоё бескровное лицо и смеялся прямо в него, в твои черные полумертвые глаза. Понимаешь, Беллз? Я чувствовал то, что ты называла любовью, и это было так ново для меня, так опьяняюще. Мне это нравится. Нравится. В драке мне сломали нос. Я сломал Руквуду руку. А тебе ребра на правой стороне. Но до свадьбы заживет. Ведь она только через три месяца. До встречи, л ю б и м а я.