Ждать

«...Падать — не страшно; страшнее в стократ добровольно пить за других хладный яд. Падать — не страшно, страшнее — смириться, ветер забыв, перестать быть птицей. Я не смогу отказаться от неба: в пропасть сойду, пройду, где никто не был, лишь бы вернуться назад, снова в полёт. Смирение — ложь. Меня ветер ждёт.» Он танцует в ночи на остывших углях. Здесь когда-то пылал огонь — но уж много лет, как зачах. Он рисует на пепле ветра дыханием, словно время пытаясь вспять обернуть, только тщетно: что отжито — прошло, завершён давно путь. Он ловит застывшие ноты Луны, сплетает из них серебристые сны, выкладывает осколочным кружевом звёздный свет… Он тот, кого давно уже нет. Шаг, шаг, всплеснуть руками; движения неспешные, как мир над облаками. Шаг, шаг, оборот, тянуться назад и качнуться вперёд, одними губами что-то шептать; бессмыслен танец, но нельзя засыпать. Нельзя обрывать тягучую нить, если хочешь прошлое не забыть. Призрак тянется к лунному свету и дальше, вверх, к небу вскидывает руки, чувствуя, как в груди клокочет неслышный смех. Шаг за шагом по памятному костру: он для него горел, а к утру потух. Сколько с того дня прошло месяцев или лет? Как давно он исчез, словно на пустынном песке след? Он не знает. Да и не хочет знать. Ему не нужно — он должен лишь ждать. И он ждёт. Верно ждёт, день за днём, по ночам коротая время с погасшим огнём, в танце стараясь лишь не забыть, кем он был и кем продолжает быть. Не в силах позвать или слово сказать, не в силах кричать, не способный молчать — он ждёт, беззвучно твердя, как мантру, слова: «Вернётся, я знаю. Ещё немного… Когда кровавым рассветом расцветёт листва, он будет здесь. Надо лишь верить: растает под солнцем туманная взвесь. Он будет здесь. Здесь…» Призрак расправляет тяжёлые крылья — чёрный блеск вороньих перьев мороком кажется в лунной пыли. Он предан своей вере, он помнит и знает, надеется, ждёт: скоро, ещё немного, и его человек придёт. Осталась лишь капля: не больше часов. Он уже слышит звук их сплетённых голосов… Где же? Где? Только шорох листьев раздаётся в темноте. Если бы мог, ушёл бы сам искать; найдя, сумел бы с собою забрать, туда, в облака, к звёздам поближе, где небо поёт и ветер тише; туда, где пылает воронья звезда, где вечность колеблется, стремясь в никогда, где времени нет и смерти давно, где Ками создают судеб полотно… Но прочнее темницы проклятый костёр, и как бы ни был тенгу хитёр, ему не уйти. Призрачные огни держат взаперти: здесь хотя бы память оставить, куда уж идти. Он должен дождаться. Такая ведь малость: застывший миг — это всё, что осталось. Он должен терпеть. Осталось немного. Сердце скрепить, не слушать издевательский смех Шинигами-бога, верить и ждать, танцуя в лунных лучах, плавными движениями отогнать страх: ступай к пустоте, уноси боль в руках, я дождусь. Он ведь мне обещал. Хочешь — верь, хочешь — нет. Он обещал, он поклялся, он дал мне обет. Он вернётся. К чёрту время, я знаю, Мадара придёт. Он тогда мне не врал и сейчас не солжёт. Брат вернётся, ради клятвы любые оковы порвёт, он вернётся, любые дороги пройдёт, если нужно — зверя любого убьёт. Брат вернётся, даже если мир разобьёт. Нужно ждать. Только ждать, ждать и верить. И звать — без сомнений, забыв, что значит «смирение»; звать на грани отчаянья и нити забвения, звать безудержно, над бездной склонившись в шаге от падения… Звать; и верить, и молить провидение, что услышит. Ночь вокруг застывает и едва дышит. Рассвет всё ближе: уже видны первые искры у старых вишен. Брат мой, я знаю, ты меня слышишь! Брат, я жду, — среди световых вспышек дрожит крылатая тень. Над миром рождается новый день.