Пожалуйста, брат...

Было время, когда я был готов на все ради Клауса.

Иногда Элайджа жалел о том, что не может сделать для него большего. Для младшего – только самое лучшее. Только лучшие девушки, и самая горячая кровь. С годами привязанность старшего брата лишь усиливалась, переходя в болезненную. И когда Клаусу понадобилась Катерина – то единственное, что заставило мертвое сердце Элайджи вздрогнуть – он безропотно отдал игрушку брату, ничем не выдав своего сожаления. Как ему казалось. *** В камине уютно потрескивают дрова, и отблеск огня, как испуганный зверек, мечется в темных глазах сидящего напротив Древнего. Лорд Никлаус лениво разглядывает свитки, мысленно вновь переживая события давно минувших дней. Все это было, как вчера. Элайджа стоит у спинки высокого кресла и с улыбкой наблюдает за братом. Ему спокойно оттого, что Клаус здесь, рядом: сидит, чуть улыбаясь, погруженный в чтение – а не убивает где-то в темноте ночи, не насилует, не разрывает на части очередную беспомощную жертву. Руки Элайджи покоились на плечах брата. — Тебе так понравилась эта девочка? – улыбка сходит с губ Клауса, стирая наваждение спокойствия, царившего в комнате. – Катерина, она красива, не так ли? Вопрос спокойный, но таящий в себе угрозу. — Это просто женщина, брат, — Элайджа попытался остаться невозмутимым, успокаивающе поглаживая младшего по плечу. — Ничего не бывает просто, когда дело касается меня… брат. Клаус встает, скидывая с плеч руки Элайджи. Оборачивается, заглядывая старшему в глаза – и одним по-вампирски быстрым движением впечатывает его в стену. До хруста сжимает плечи и практически шипит прямо в плотно сжатые губы: — Женщина, говоришь?! С годами характер портится. Это правило верно как для людей, так и для вампиров. Лорда Никлауса тоже не обошла сия чаша: усиленные эмоции, добавьте бездну времени и полную безнаказанность – импульсивность брата достигла невероятных размеров. Клауса выводило из себя малейшее неповиновение, а за прихоть, не исполненную в это же мгновение, в будущем могли пожалеть не только Элайджа и Ребекка, но и целые поселения смертных существ. Поэтому старший брат лишь стиснул сильнее кулаки, чувствуя, как под пальцами Клауса крошатся ключицы, а льняная рубашка намокает, окрашиваясь в красный. И как оглушает боль, когда мертвые пальцы по-хозяйски вламываются в грудную клетку, сжимаясь тисками вокруг сердца. Одно мгновение — и все проходит: Клаус возвращается в кресло, вытирая окровавленные руки о подол собственной рубашки и задумчиво повторяя: — Женщина, хм… Элайджа остается у стены, чувствуя затылком прохладную шероховатость камней, ощущая, как приходят в норму сломанные ребра и исковерканная плоть, а внизу живота скапливается сладкой тяжестью возбуждение. Вампирская регенерация. Извращенное, больное удовольствие: при мысли, что Клаус ревнует его к смертной, губы пересыхают, а легкие перестают гонять ненужный, в общем-то, воздух. — Брат, — шепчет Элайджа, становясь на колени у кресла, пытаясь заглянуть младшему в глаза, поймать тот единственный, разрешающий взгляд. Обоняние Элайджи напряжено до предела: штаны брата пахнут пылью и хорошо выделанной кожей, пол – недавно срезанным деревом, а их рубашки – запахом его крови. Клаус не смотрит вниз, его взгляд прикован к пламени камина. Для Элайджи сейчас он – как древнее божество: властный и жестокий, сильный и своенравный, такому хочется подчиняться и угождать. Руки ложатся на колени, проходятся по бедрам и неуверенно тянутся к шнуровке кожаных штанов. Не получая приказа остановится, Элайджа распутывает переплетения шнурков, рука неловко ложится на пах, гладя и слегка сжимая сквозь штаны. Ноздри Клауса начинают чуть подрагивать; пульсируя, вздрагивает скованный плотной материей член. Вампир встает, позволяя Элайдже стащить с него штаны. Он наматывает в кулак темные волосы брата, заставляя его придвинуться ближе, и толкается в открытый, горячий рот. Элайджа принимает его полностью, до самого основания, и пытается подстроиться под заданный темп, не обращая внимания на спазмы в горле и боль от слишком перетянутых в кулаке волос. В комнате царит тишина, слышно только влажный, хлюпающий звук, когда Клаус вытаскивает, а потом снова с силой вгоняет член между припухших губ брата. Теряя равновесие от сильных и рваных толчков, Элайджа сдавливает руками обнаженные бедра младшего, чувствует, как из уголка рта капает слюна. Брат быстро достигает разрядки, и Элайджа сглатывает. Практически падает, когда Клаус отпускает его волосы и отстраняется. Элайджа упирается руками в пол, ощущая, как брат обходит его и останавливается сзади. Одним движением Клаус срывает с него окровавленную рубашку. Штаны Элайджа расшнуровывает и снимает сам. Холодная рука давит на затылок, вынуждая наклониться и упереться лбом о скрещенные руки. Другая – ложится на внутреннюю поверхность бедра, заставляя пошире раздвинуть ноги. Элайдже сладко и немного стыдно, когда он представляет, как выглядит со стороны. Раскрытый, готовый, с мучительно напряженным членом. Внезапно он чувствует холодный язык между ягодиц. Ласка получается влажной и медленной, и можно кончить от одного прикосновения, но длинные пальцы Клауса кольцом смыкаются у основания члена, не смотря на протестующие стоны. Язык ввинчивается в напряженное кольцо мышц, и Элайджа чувствует, как слюна брата течет вниз, по чувствительному участку кожи между анусом и мошонкой. Элайджа стонет и хрипло просит: — Пожалуйста, брат… Язык исчезает, и Элайджа ощущает как тонкие, холодные пальцы проникают внутрь, растягивая, поглаживая, раз за разом задевая сладкий узелок глубоко внутри. Он насаживается на пальцы Клауса сильнее, выгибаясь в пояснице, не в силах сдержать очередной стон. Выворачивает шею, чтобы взглянуть на Клауса: брат улыбается, и эта улыбка превращает его в мальчишку, пряча монстра глубоко внутри… хотя бы на время. — Пожалуйста, пожалуйста… — Элайджа практически плачет, вздрагивая всем телом, когда пальцы сменяются членом. Клаус начинает трахать его размашисто и грубо, и эти движения отдаются болью в его сжатом члене. Элайджа уже не просит о разрядке, просто скулит, пальцы скребут по неотесанным доскам, загоняя под ногти скалки, перед глазами все плывет, и происходящее – уже практически на грани сознания. В этот момент рука на его члене начинает двигаться – достаточно пары рывков – и Элайджа разряжается в услужливо подставленную ладонь. Чувствует, как сзади по телу младшего проходит дрожь, и семя брата выплескивается в него несколькими толчками. Клаус вынимает член из растраханого тела и откидывается на пол рядом с камином. Его злость прошла, он спокоен, можно даже сказать — умиротворен. Элайджа разворачивается к нему лицом, берет липкую от спермы руку брата и принимается слизывать белесую жидкость с длинных пальцев. Потом покрывает поцелуями тонкие вены, запястье и, глядя младшему в глаза, шепчет: — Прости… Пожалуйста, прости меня. Губы Клауса кривит улыбка. Искры от открытого огня то и дело попадают ему на грудь и с тихим шипением гаснут. — Когда Катерина будет умирать, я позабочусь о том, чтобы её смерть была особенно мучительной, — он выдергивает руку из пальцев Элайджи. Встает. Одевается. И уходит. *** На следующий день: — Клаус обаятельный человек… Ему тяжело отказать. — Но?..— Элайджа с грустной улыбкой смотрит на молоденькую девушку. — Любовь не может быть настоящей, если она безответна. Ты согласен? — Я не верю в любовь, Катерина.