клеймо

У Ямагучи тонкие запястья с остро выступающими косточками, которые бы целовать день и ночь не переставая, но Тсукишима только сильнее сжимает их над головой, сдавливая с такой силой, что наверняка синяки останутся. Кожа Тадаши тонкая, почти прозрачная и её бы гладить, трепетно касаться губами каждого милиметра, но Тсукишима голодным зверем впивается, кусается, оставляет после себя наливающиеся красным раны и отметины, которые не скоро заживут. А ещё тело, которое необходимо укутывать в теплый плед и к себе прижимать холодными зимними вечерами, нежно целуя в лохматую макушку, чем вызывать легкий, словно перелив колокольчиков смех. Но Кей остревенело толкается в дрожащее тело, вдавливая пальцы в худые бедра и тощие бока, чтобы до полумесяцев на коже, чтобы почти до крови, чтобы успокоить зверя внутри. Зверь внутри Кея помешан на Тадаши, который только шире ноги свои раздвигает и зовет почти голос срывая от каждого глубокого толчка, который до слез и криков доводит. Тсукишима уверен: он не монстр, не псих. Вот только в нем это с рождения, не вывести, не вылечить, оно – сам Кей, как бы он не упирался. Глаза медленно застилает черным, а зрачок превращается в красный кружок, и Ямагучи старается спрятать свой страх глубже, только вот Тсукишима видит всё. Тадаши шепчет сорванным голосом слова любви, прижимаясь ближе, руками своими длинными спину поглаживая-царапая, только бы не видеть то чудовище, что у Тсукишимы под кожей, в органах, в голове. Что есть сам Тсукишима. Раны болят, заживать не успевают, только Тадаши все ближе тянется, как мотылек на огонь, зная, что тот его убьет и даже не шелохнется, а Ямагучи исчезнет с тихим, мимолетным треском, будто и не было его никогда. И Ямагучи боится, правда боится, что любой день может стать последним, что однажды он не заснет или не проснется, что больше никогда не увидит солнца и друзей, что не поступит в университет. Но Тсукишима. Тсукишима того стоит. Его пусть и редкие, но такие теплые прикосновения, когда он не стремится с Тадаши кожу наживую содрать, чтобы только не видеть своей главной и единственной слабости. Тсукишима стоит того, чтобы однажды Тадаши больше никого не смог коснуться. Чтобы был только его, ничьим больше, оттого его хочется клеймить и метить, показывать: м о ё. Ямагучи дурак в самом деле. Ведет себя так, будто уверен, что у него еще есть время, и то, что будет однажды, не случится сегодня. Наивный, глупый ребенок, который, как котенок слепой в Тсукишиме тепло нашел, дурачок, даже не зная, что к волку под шею забрался. Забрался, пригрелся, надеясь переждать холода, что у него внутри вьюгами бушую, да вот только напрасно, потому что у Тсукишимы самого вместо внутренностей Антарктида бескрайняя, из которой нет дороги. Вот только Тадаши вторгается в его пустыню ледяную лучиком летнего рассвета, пальцы свои холодные с мертвецкими тсукишимиными переплетая, и тянет, сам не знает, куда: то ли в ад, то ли в рай. И пусть Кей не верующий совсем, вот только он уверен: стоит голубям до него добраться, и он тут же в ад упадет, прихватив с собой чертового вездесущего следователя Сугавару, что с мягкой улыбкой на губах Тсукишиме подобных на клочки своим куинки разрывает. Самое смешное, что своя смерть не пугает гуля так, как пугает то, что кто-то, кто не он, сможет причинять даже незначительную боль Тадаши, который так доверчиво к груди его жмется, калачиком сворачиваясь и острыми коленками в бок упираясь. Тсукишима прижимает его к себе, пытаясь хоть немного согреть, слушая тихое дыхание, которое в последнее время стало самым важным звуком в его пустой жизни. И, наверное, Тадаши не единственный дурак, потому что того, что чувствует Кей, попросту не должно быть у хищника к жертве. Это чувство, в отличие от зверя, занимает ничтожно мало места внутри него – всего лишь одну бесполезную мышцу, качающую ядовитую кровь. Единственное место, куда зверю нет ни хода, ни места. Но кто знает, когда отравленные когти сожмут орган, выдавливая вместе с кровью и Ямагучи Тадаши, который всего лишь жертва, еда, мясо. И ничего больше.