Он любил...

Все знают, что он любил чёрный чай, кружку которого держал необычно из-за детского воспоминания. Чёрный чай — единственное, что было нужно ему после тренировки, когда он просто приходил уставший, заваривал чашку и сидел, размеренно наслаждаясь, а вернее пытаясь насладиться, безмерным течением времени в этом жестоком мире. Все знают, что он любил уборку. Вся эта чистоплотность появилась из-за жизни в подземном городе, где чистота была лишь мечтой, к которой тот упорно шёл, раз за разом убираясь в своём разваленном доме. И уборка действительно дарила ему необычайное спокойствие и удовлетворение, заставляя на время забыться от рутины, тренировок и смертей. Потому, как после бесконтрольного хаоса хочется навести порядок хотя бы в доме, пусть это единственное, что ты можешь контролировать. Все знают, что он ценил краткость и сдержанность. Чувственность и эмоциональность — слова, которые без приставки «не» или саркастических кавычек никогда не стояли в одном предложении с его именем. Да и зачем выражать свои эмоции в мире, где ты можешь лишь сидеть птицей в клетке или умереть «во имя человечества»? Хотя умереть - это не про него, по крайней мере раньше я так думал. Ведь сильнейший из всех солдат не может просто так умереть от зубов титана, которых перерезал сотни, если не тысячи. Все знают, что он был холоден, как сталь в его глазах. Но не все видели, как этот металл плавился в горячих слезах по ночам после каждой вылазки. Он лишился стольких важных людей, на его месте я бы давным давно утратил человечность. Все бы утратили, но не он. Он же просто скрыл свою человечность за напускным спокойствием и безразличностью, создал из себя символ свободы и пример для подражания. Но это знают все. Я же знаю его куда больше, чем кто-либо, включая его самого. Я вижу его насквозь, его душа и тело полностью обнажены передо мной, и именно поэтому я могу рассказать в разы больше, чем просто всем известные и заметные факты. Он любил читать. Любил покидать этот кровавый мир, чтобы погрузиться в мир какого-то сопливого романа. Да, такой холодный, на первый взгляд, человек, как он любил обычные девчачьи книжки. Погружаясь в любовные страдания героев, он сбегал от жестокой реальности, предпочитая реальным проблемам проблемы героев, ведь у них было главное отличие — они не настоящие. Поэтому вечером, уставший и разбитый он заваривает свой любимый чёрный чай и садится в кресло, чтобы нырнуть в красочный мир и хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности с книгами, в которых всегда нереалистичный хэпи-энд. Но в настоящем мире его безжалостный путь закончится отнюдь не «и жили они долго и счастливо». Он закончится неожиданно, болезненно, но он примет его с таким же каменным лицом, как всегда, и лишь в стальном взгляде можно будет увидеть блики отчаяния. Он любил звёздное небо. Романтично, сопливо и неожиданно, учитывая, каким он был человеком. Но именно ради неба он каждую неделю ждал пятницы, чтобы ночью подняться на стену, сесть в мои объятия и молча просидеть так до рассвета, наслаждаясь медленной сменой объектов в космосе. Мне это порой надоедало, и сейчас я ненавижу себя за то, что не ценил эти моменты. Когда он был рядом, касаясь моей щеки своей горячей рукой и, разворачиваясь, я видел весь мир в его стальных глазах. Да, я видел мир именно в серых тонах, но этот цвет стал моим любимым, и мне хотелось покрасить в него всё на этой земле. Казалось бы, он всегда был холодным и сдержанным, но даже такой человек просто не может быть равнодушен к романтике с родным человеком. И только ради этого я держал глаза открытыми всю ночь, просто чтобы видеть, как звёздное небо отражается в его потухших глазах, пламя в которых разгоралось после каждой ночи проведённой вместе. Он любил грубый и страстный секс. В тихом омуте черти водятся - это идеально его описывает. Холодный и строгий на людях, но чертовски горячий и развратный в постели. Он был идеальным любовником, соглашался на любые эксперименты и покорно подчинялся любым приказам. Любил, когда я грубо брал его, давал похабные прозвища, шептал всякие пошлости, которые он не мог разобрать из-за слишком громких стонов, срывающихся с губ, когда я входил с неизменно-быстрым темпом, каждый раз задевая ту самую точку. Глядя на него, никто, наверное, и представить не мог, какой послушной, сгорающей от желания шлюхой он становится в моих руках, как плачет и выкрикивает моё имя от удовольствия. Но только в постели мне удавалось командовать им, потому что на утро всё словно менялось местами, и он снова становился моим начальником. Теперь уже я выполнял его приказы, чтобы не остаться без яиц и в итоге опять подчинить его ночью. Он любил делать минет. Да, неожиданно для такого чистоплюя, я сам сначала думал, что он шутит. К моему счастью, не шутил. И чёрт, я разрываюсь между тем что же лучше — трахать его в рот или задницу. Его умелый язычок сводил меня с ума так же сильно, как похабные и несдержанные стоны. Не было ни дня, чтобы: «я хочу отсосать тебе, Йегер» не ласкало мой слух хотя бы раз. И он делал это. Не каждый день, конечно, но если после тренировки появлялось свободное время, и мы находили тихий уголок, я хватал его за волосы, ставил на колени, а он без привычных ему язвительных комментариев брал в рот и доводил меня до оргазма всего за пару минут. И чёрт, я кончал так быстро именно из-за этих блядских стальных глаз, затуманенных желанием и похотью, которые он ни разу не сводил с меня и смотрел прямо в душу. Он любил, когда я кончал ему на лицо. Даже когда просто занимались сексом, всё в итоге сводилось к минету и окончанию на лицо. А всё потому, что он всегда кончал слишком быстро, чего мне, конечно же, было мало. И именно поэтому он всегда отсасывал и получал желаемое, ведь когда любимый смотрит на тебя самым блядским взглядом, из всех, что ты только можешь представить, просто невозможно отказать. Кто-то скажет, что он стал зависим от секса, как от единственного источника удовольствия в этом жестоком мире, но на самом деле единственным, кто подсел хуже, чем на наркотики, был я. Он любил Эрена Йегера. Хоть и не был фанатом высоких слов о любви до гроба, я знал, что он чувствует и без этого. Просто по взгляду излюбленных глаз я понимал, что он целиком и навсегда мой. Я же, в отличие от него, всегда говорил о своей любви. Особенно в ночи с пятницы на субботу, каждую из которых я помню наизусть. Например, 5 недель назад, когда время едва перевалило за полночь, мы видели падающую звезду, и конечно же, загадали желание. Хоть говорить своё желание и нельзя, я был уверен, что он загадал тоже самое, что и я. «Всегда быть вместе,» — до одури сопливо и по-девчачьи, но мы — единственное, что делало нас счастливыми в мире, где каждый день может стать последним, и именно поэтому так берегли эти чувства. Почему я так уверен в его чувствах, если он о них не говорит? Я не знаю. Возможно, я просто всё романтизирую, возможно, преувеличиваю, но я чувствую, словно мы — две части одного целого и каждый удар его сердца эхом разносится и в моей груди.

***

— Не бросай меня, слышишь! Ты не можешь умереть сейчас! — не узнаю свой голос в слезах и истерике, но от истошных криков он начинает хрипеть. Беру его за, всё ещё тёплую, окровавленную руку. Тяжело понять — этот жар исходит из его бледной кожи, или не прекращающей идти крови. В панике я просто не могу понять, что делать. Первое что приходит в голову — сорвать к чертям свой плащ и завязать вокруг его пояса, чтобы хоть как-то остановить потерю крови. Смотрю в любимую сталь, огонь в которой медленно угасает, и мой мир постепенно приобретает нежеланные краски. Он улыбается. Последние силы уходят в эту улыбку, и в попытку положить руку мне на щёку. Я помогаю, наклоняясь ближе, и тоже пытаюсь выдавить улыбку сквозь слёзы. Он улыбается очень редко, и даже в таких обстоятельствах его улыбка — единственное, что сдерживает меня от того, чтобы просто не разрыдаться на его груди или не превратится в титана и пойти громить всё вокруг. Горячие слёзы смывают кровь с моих щёк, я чувствую, как рука становится всё холоднее. Но почему я ничего не делаю? Просто сижу, словно заколдованный его улыбкой, его глазами, всем, что в нём есть. От осознания собственной беспомощности новая волна отчаяния прокатывается по телу, и слёзы с новой силой выступают на глаза. — Я не позволю тебе сбежать, слышишь! Ты останешься со мной, в этом мире, мы будем страдать вместе, мы пройдём через все кошмары вместе! — в бреду ору я, пока слёзы рекой катятся по щекам, а он просто глупо улыбается, смотря мне в глаза и делая только хуже. — Какой же ты ещё ребёнок. Смерть не спрашивает, чего ты хочешь. Она просто приходит и забирает, всё равно дорог тебе этот человек или незнакомец, — шепчет он, на что я с новым приступом истерики сжимаю его руку. — Пусть хоть сам бог придёт, я не отдам тебя никому! — кричу, захлёбываясь слезами, вообще не разбирая, что слетает с языка. — Придурок ты. Но я всё равно люблю тебя, Эрен, — еле разбираю слова, губы почти не двигаются, а веки потихоньку ползут вниз. Жизнь покидает его медленно и мучительно, видимо решив напоследок поиздеватся и надо мной. — Я люблю тебя, Леви, - шепчу в ответ я, и истерика уступает просто разбитости. Я не чувствую ничего, не хочу ничего, ощущаю себя в тёмной комнате, где я ничего не вижу и иду лишь на зов тихого, прерывистого, но всё-таки ещё тёплого дыхания. Оставляю лёгкий поцелуй на окровавленном лбу, целую выскальзывающую из моих рук кисть, бросаю последнюю слезу и чувствую последний скачок адреналина в крови. —  Я сказал, ты не умрёшь сегодня! — рычу я и, схватив его на руки иду в сторону стен, не разбирая дороги. Я дойду. Я дойду, найду помощь и не дам ему умереть. Не у меня на руках. И эта надежда ведёт меня вперёд с бешенной скоростью, каждый раз, когда я чувствую тихий стук и маленькую струю горячего воздуха, выходящую из любимых губ. — Не умру. Я всегда буду рядом, — тихо хрипит он, и очередная слеза невольно слетает с моих глаз. Но я не позволяю себе больше плакать. Просто иду вперёд, не оглядываясь, с точным знанием того, что пока я буду держать его, он не перестанет дышать. Хотя бы ради меня.

***

Я люблю многое: читать книги, иногда выпить, вкусно поесть, увидеть своих друзей и звёздное небо. Но больше всего этого, да даже больше самой жизни, я люблю его — Леви Аккермана. А он всегда любил, любит и будет любить меня.