Святая вода

                    

***

                     — Секундочку, — интересуется Кроули, когда Азирафаэль снова разливает по чашкам ароматный «эрл-грей» (он даже не помнит, сколько они уже выпили), и чайник бликует на солнце, отбрасывая на корешки книг золотистые искорки. Азирафаэль, не поднимая глаз, приподнимает брови в немом вопросе. — Хочешь сказать, тогда, когда я собирался ограбить церковь, ты просто… ограбил ее сам, чтобы я что? Не покалечился? Азирафаэль замирает, не донеся чайник до чашки, растерянно моргает пару секунд, затем отставляет чайник на кружевную подставочку, садится в кресло напротив Кроули и, цепляя руки в замочек на коленях, смотрит на заинтересованного в ответе демона, кончиками пальцев держащего сложенную ежедневную газету. — По правде говоря, — вздыхает Азирафаэль, — да. Именно это я и сказал тогда. Было бы очень неприятно, если бы ты опрокинул воду на себя и исчез, да? По крайней мере, я так думаю. Тем более, фактически я не грабил церковь, я просто взял то, что мне было необходимо и не совершил никакого греха, это же освященная земля, а я ей принадлежу. — Мы же ангел и демон, — Кроули лукаво щурится, откладывает газету к чайнику и наклоняется вперед, приблизившись к Азирафаэлю, — враги и все такое, по разные стороны, бла-бла. С чего вдруг ты вздумал беспокоиться о моем благополучии? Азирафаэль хмурится насупленно, молчит пару минут, почти сердито допивая подостывший чай и думая при этом, что он тогда даже не задумывался о причинах, по которым ему было бы очень грустно, вздумай вдруг Кроули совсем исчезнуть. Может быть, все дело было в том, что спустя столько столетий их знакомства с некоторыми привилегиями (он не считал, что имеет право называть это дружбой после того, что наговорил пару дней назад в беседке), отказаться от общения и присуствия Кроули в жизни было уже сложно, потому что — фактически — это было единственное существо, которое постоянно присутствовало в его жизни, очевидно скрашивало будни, недели и месяцы, ну и, конечно, поговорить Азирафаэль мог только с ним. Оказывается, что Кроули был тем единственным, кто понимал его, принимал и не закатывал глаза на какие-то предположения или слова (невольно вспомнились Михаил и Гавриил, периодически вздыхающие на любое слово Азирафаэля). Спустя несколько столетий к этому примешалось еще некоторое восхищение и какая-то… трепетная любовь. Трепетная любовь, да. Азирафаэль звал это так, потому что это определение подходило больше остальных. Каждое движение Кроули, каждый жест, то выражение, с которым он говорил «ланч», делая упор на последнюю букву и произнося ее с какой-то особой мягкостью; каждый его нежно-насмешливый взгляд, за которым как будто крылось вселенское знание (хотя Азирафаэль не сомневался, что оно действительно крылось). Все это в конце концов вылилось в привязанность, которая не могла позволить Азирафаэлю потерять Кроули. — Возможно, — осторожно выдохнул Азирафаэль спустя пару минут, когда солнце уже скрылось за крышами соседних домов и чай кончился. Кроули подался вперед, заинтересованно приподнимая бровь, — возможно, мне бы очень не хотелось тебя потерять? Дело, конечно, не столько в том, что ты единственный, с кем я общаюсь настолько близко, — он неловко хмыкает, пожимая плечами, потому что они оба знают, что общение с другими все равно не может называться таковым, ибо ближе друг друга у них никого нет, — сколько в том, что… я, конечно, несколько приврал, когда говорил, что мы не друзья. Кроули позабавленно хмыкает, стягивает очки и, отложив их на столик, цепляет руки домиком под подбородком, опираясь на колени: — Несколько? Ты буквально послал меня, Азирафаэль, выразив желание больше никогда не иметь со мной ничего общего. Азирафаэль отставил чашку и аккуратно взял чужие ладони в свои, проигнорировав проскочившее в глазах Кроули недоумение: — Мой дорогой, я был не прав. И я это признаю, — он коротко улыбнулся, поглаживая ладони демона большими пальцами. — Совсем недавно я понял, что это за чувство, которое я почти не замечал, но которое появлялось каждый раз, когда ты оказывался рядом, — улыбка его стала чуть смущенной, но шире. Кроули, поняв, о чем он говорит, со стоном откинулся на спинку кресла, вырывая у Азирафаэля свои руки и складывая их на груди. Азирафаэль смешливо сощурился, и от его глаз побежали утиными лапками морщинки. — Поправь меня, если я ошибаюсь, хотя я более чем уверен, что абсолютно прав, но это зовется любовью. А я все никак не мог понять, почему в каждом месте ее чувствую, пока наконец за эту неделю не свыкся с этим чувством и почти не забыл про него. И это отнюдь не было моим чувством. — Да, да, ты абсолютно прав, — Кроули со страдальческим выражением лица поднял ладони вверх, словно сдаваясь. — Может, теперь мы продолжим чаепитие? Ты умудряешься ставить меня в ужасно неловкое положение, Азирафаэль, так что с тебя, по крайней мере, четыре приглашения на ланч. — Я согласен, милый, — Азирафаэль рассмеялся, вновь заваривая чай, а через пару минут, когда чай уже ароматно ютился в чашечках, осторожно добавил: — Возможно, тебе стоит знать, что это чувство «мурашек»… принадлежит мне. — Я знаю, — хмыкнув, отозвался Кроули с видом «кому ты это рассказываешь». Азирафаэль спрятал чуть порозовевшее лицо за обложкой «Семи дней творения»¹.