Ангел

«... Мы бессмертны, перед нами открыты двери обильных пиров и празднеств. Радость недоступная человеческому разуму, рождает у смертных скорбь и тоску. Бог берет без разбору богатых и бедных. Так станем поступать и мы, потому что нет на свете существ, стоящих ближе к нему, чем мы-демоны, не заключенные в кругах ада, вольные гулять по его царству.» Интервью с вампиром. (Энн Райс)

Фосфофиллит — священник, который любит своё дело, которого глубоко уважают и чтут за веру, хоть он совсем молод и юн. Своей верой и Божьей помощью, как все говорят, он добился многого и стоит в одном ряду с великими пастырями этого монастыря. Не было ни дня, чтобы Фос, как его кратко звали служители, пропустил службу или не помолился за людей перед Богом. Вот и сейчас он произносил молитвы за тех несчастных, кто пришёл ему исповедоваться, не щадя себя даже по ночам. Зеленоглазый с такими же яркими волосами привык не спать долго, хотя это и отразилось бы на организме, но он не мог поступить иначе. Молитвы в ночи и тиши успокаивали его буйное тело, которое переполнял юношеский максимализм и душу, так аккуратно запертую с помощью наперсного креста. Стояла глубокая ночь, когда священнослужитель закончил читать и уже решил было подниматься в комнаты, дабы предаться сну, но ощущалось чьё-то присутствие в Доме, хотя по ночам место закрыто и никого не принимает. Но если этот человек нуждается в помощи, то парень не может отказать. — По какому Вы делу? — произносит тёплый голос, от которого льётся чистота и некая солнечность, а после католик оборачивается, дабы видеть лицо своего посетителя. А ведь за стенами вполне опасная и темная ночь. И гости из этой тьмы никогда не несут ничего хорошего, не одаривают чем-то нормальным, чем-то понятным простым людям. — Я пришел на исповедь, святой отец, — мягкая улыбка, пылкие глаза, будто бы человек стоящий напротив священника имеет врожденные отклонения в организме, ничуть не несущие вред на вид или на разум, но все-таки остающиеся сбоем и мутацией. Длинные волосы, такие же яркие, как и глаза. Костюм, обычный костюм, черный и бледная кожа, даже слишком. Было бы можно сказать, что она аристократичная, но скорее болезненно или мертвенно белая. У живых не такой тон тела. Скорее у твари ночи, ненавидящей солнце, предавшейся тьме и скрывающейся теперь в том самом опасливом мраке. Проходит не торопясь, смотрит, опускает взгляд, преклоняется в выказе манер, но лишь смотрит с голодом, уже не скрывает, приблизившись так близко, что сбежать будет достаточно сложно. — Вы так юны, а уже так высоко. Господь любит вас. Не боится ни святой воды, ни крестов, ни смерти. Нечего страшиться, даже если в сердце могут прямо сейчас вонзить кол, а ведь все лишь ради своего спасения, но окропить проклятой кровью священное место? Сродни богохульству для этого Господа, что так отвратительно ведет себя и ставит много законов, но сам бесчинствует. И чем же хуже люди? Тем, что они действительно только скот, расходный материал, что используют ради выгоды твари, беснующиеся в ночи. — Вы не бережете здоровье. И жизнь свою тоже, лишь ради Господа Бога? А Вы верны Ему. Но уверены ли, что игра стоит свеч? — обходит деликатно вокруг. На руках перчатки, тело, кроме лица, в одежде. Кожа равна белому вороту рубашки. Не человек. Тварь ночи, — ведь только Я сейчас могу быть Твоим Богом и распоряжаться душой Твоей. Ложь? Совершенно нет. Чистая правда, чистая монета. Проводит рукой по скуле, смотрит, любуется невинным ребенком, непорочным, не преданным греху и избегающим тьмы в сердце. Беззащитен, как отбившийся от стада невинный белый барашек, потерянный пастухом и оставленный в одиночестве, брошенный для стаи волков, но найденный только одним. Зеленоволосый не сразу обратил внимание на то, что гость таки зашел в Дом по его столь глупому приглашению, но слишком поздно понял истинную сущность того, кого позвал за ворота Монастыря. Парень, охваченный одновременно и интересом и легкой слабостью от присутствия чего-то более сильного и высшего, сохранил холодное спокойствие, собираясь уже встать, поприветствовать лицом к лицу, но не изменил своего местоположения, стоило перед ним замельтешить силуэту незнакомца, которого он одарил спокойной и мягкой улыбкой, что присуща скорее детям, чем людям его возраста. — Буду рад услышать Вашу исповедь и помочь замолить грехи перед Господом. — Он не был в панике, только сжал слабо крест, надеясь на то, что тот поможет в изгнании нечестивого или что их хоть кто-нибудь услышит. Может это просто сон? Его смутило то, что к нему обращаются так, будто они знакомы уже давно, но решил проигнорировать это, выказывая своё отношение жестом в виде прикрытых светло-зелёных глаз, в которых отражались ранее слабые огоньки свеч, что видимо считали теперь Его душой, такой слабой и робкой, несколько наивной. С легкой неприязнью отстранился от холодного касания перчаток… но лучше уж так, чем если бы его коснулись ледяной ладонью, что будто веет Смертью. О вампирах он слышал только из детских сказок, а батюшка иногда предостерегал о том, что стоит быть осторожнее и не позволять отродьям Тьмы войти в Церковь, но Фос считал все это шутками, хотя и носил с собой как защиту маленький колышек. Теперь он один и перед ним тот, кто надеется стать его Богом, самонадеянно произнося столь мерзкие слова, которые сладостной негой лились в юношеское тело. Он еще совсем ребенок, и, хоть на лице не отражается страх, душа слабо дрожит, словно еще чуть-чуть и она рассеется, уходя из бренной оболочки, лишь бы сбежать и не видеть столь ярких, как рубин, глаз. Медленно подкашивающиеся тело встает, решая отойти в сторону небольшого столика с благовониями, отвлечься, зажигая те не спеша, рассматривая как небольшой дымок поднимается от спички, второй рукой вынимая осиновую деревяшку. «Это самозащита» — нещадно орет сознание, пока от адреналина в груди бешено стучит, а сердце не решается на столь отчаянный поступок. После повернулся к нему, убирая руки назад, скрепляя те за спиной, стоило подойти Вампиру, как резко, дрожащей ладонью, пронзил его грудную клетку, вместе с этим зажмурившись. Страшно. Пусть это и то, что надо уничтожить и то, что не должно жить…убивать кого-то и что-то оказалось слишком страшно, даже если НАДО, он ведь все равно «живой». Еще такой ребенок, непорочный и прекрасный. Хорош, красив, молод... Будет идеальным подопечным. Еще и столь наивно сжимает в ладони крест, будто тот ему чем-то поможет против вампира. Он не демон. Хотя и отродье тьмы которое не жалует святые штучки. Но раз его пригласили, то он только рад войти. Довольно выдыхает, смотрит на благовония с прищуром и отвращением, махает ладонью перед лицом, отгоняя аромат. Хотя и лишь жест, но все же. Оно не убьет вампира, оно не сломает даже и не заставит пошатнуться. Он даже без страха подходит к пареньку вновь и проводит по его подбородку, приподнимает личико и коварно поглядывает на шею что частично скрыта за монашеской рясой, так трепетно и плотно прилегала ткань. Белая, нежная, светлая. Не заметил выуженный из-за спины колышек, не сразу понял, что его вонзили в грудь. Не сразу заметил это. Но после опустил взгляд, вполне ошарашенный, более чем недоумевающий, ведь боль мог ощутить, но не желал принять. Взялся одной из рук за ладони что сжимали кол и сжал их, непомерно сил, больше человеческих, одной только хваткой мог оторвать его кисть, если сильно сожмет. Но этого не делает, только поднимает все тот же спокойный взгляд на парнишку. Не дошло до сердца. Ребенок... Хотя ребенок ли? Но он промахнулся. Он не попал, почти не задело. — Пытаясь свергнуть своего Бога на что ты надеялся, мальчик? На власть? На силу Бога? Будь моим ангелом. Будь со мной вечность. Хотя с края рта стекала алая жидкость, хотя и голос был более хриплым от задетого легкого и все-таки немалой боли. Он мог все еще спокойно двигаться и исполнять свою роль существа извне. Выпрямляет ладонь, смыкает пальцы. Одно резкое движение и рука пронзает грудь, марает перчатку, рукав костюма по локоть пронзая. Смотрит на кровь и довольно облизывается, созерцая страх, отрицание, агонию на лице человека, которому не остается долго жить. Хотя после и склоняется над шеей, прокусывает кожу клыками, с удовольствием потягивает кровь и приручает ребенка к себе, делая своим слугой. Колышек не помог, но надежда на то, что он еще может остаться в живых не угасала ни на одну секунду, пока дрожь внутри заставляла подгибаться колени и беспорядочно шептать молитвы, которые больше никто не услышит, которые никто никогда не слышал, уж точно ЕГО. Он не верил в происходящее, просто не мог поверить, но замечал каждое изменение в лице того, кто перед ним, как стекает струйка крови с красивых губ, что оплетали своими речами, словно розы, врезаясь в нежную кожу и не давая больше двинуться. Ловушка. Ошибка, фатальная и уж точно летальная для него, которая обернется Адом. Мальчишеские бледные губы шепчут, надеясь на лучшее, начинали заикаться: — Я не могу стать «ангелом» того, кто живет путями Тьмы… я не могу свернуть с выбранного мной пути, предать Госпо… — острая боль, будто его разорвали и пустота внутри… должен был последовать крик, но дыхания не хватило ни на что, более чем простой хрип и кашель собственной кровью. Солено, кисло и отвратительно пахнет железом, перед глазами мельтешит крест, последняя надежда, что, умерев он будет рядом с Богом. Даже этого шанса его лишают. Но неужто он правда погибнет здесь? Ему страшно, он ребенок, он не может… это… По его вине. Он предал собственную Веру и своих товарищей. Слабая ладонь хватается за чужое плечо, тщетно пытаясь вынуть руку, что несла собой желанную и страшную смерть, лишь бы больше не видеть того, кто перед ним. Со временем можно расслабиться, вдохнуть последний раз, пока глаза закрываются, поддетые страхом, отчаянием, обреченностью и слабостью. Хриплый вдох, последний срывается с губ до вскрика полного боли, когда в плоть проникли чужие клыки. Все это ведь не может быть правдой? Он проснется и не будет этой жгучей боли, которая распространяется по телу, пустоты в груди. В мыслях зарождается неприятный клещ под названием «Грех», прорывая пустое на стук сердце, оставляя путь из смертельного холода, с которым постепенно соединялся священник, падая в будущую жизнь, которую он не выбирал… которую за него выбрал новый Бог. Сознание теряется в шепоте, а мир слишком скуден на краски, пока все тело засыпает сном мертвеца. Ему предстоит долгий и болезненный путь, пока эта ночь и следующий день не закончились. Фосфофиллит постепенно терял себя с каждой минутой, а то и секундой, проведенной с вампиром, пригласив его, он подписал себе приговор. Напивается крови, не вытаскивает руку, чтобы вдруг не убить, он еще был нужен, так трепетно держит, получая нового слугу себе, нового верного раба, что не оставит никогда и не бросит, верно последует на голос что будет звать из забвения полной тьмы. Придерживает парнишу за талию, что бы он не упал, крепко сжимает ткани рясы и закрывает глаза, не слушая отчаянный крик и лишь ощущая агонию, что приведет в новую жизнь, заставляя его следовать за ним, идти за спокойным голосом тьмы, уводя глубже во мрак и тем не менее возвращая глазам новый вид. Но нет, конечно, не сразу. Заставляет тело обмякнуть, выпустить кол и крест, обвиснуть в руках. Падпараджа. Имя вампира не юных веков, трепетно держащего юного священнослужителя. Клыки оставляют шею и свободной рукой вытаскивает из тела своего кол, отбрасывая дальше, чтобы никто не достал. Смотрит с улыбкой на тонких губах, он подобрал... он наткнулся по прекрасному стечению обстоятельств на прекрасного, истинного ангела, прекраснее всех Богов и Богинь красоты. Плавно берет на руки его, прижимает к себе еще теплое тело, дыра под сердцем которого заживет пока он будет идти к новой жизни. — Слушай мой голос, зовущий тебя, вытаскивающий из Тьмы. Услышь дьявольский плач греха, что всегда отворачивал тебя от него, — негромко, лишь для «спящего» произносит, укладывая на алтарь под величественным распятием, проводя с трепетом по его лбу, убирая лишние пряди с лица. — Свет твоих глаз, словно ангел что сражается в высоте, чтоб ослабить темную сторону. Сердце меняется, оно должно искривляться, чтобы оставить все позади. Склоняется над телом и целует его лоб, оставляя благословение свое… Чистая формальность что исполнял этот Бог, любящий своего нового послушника, готового сберечь его ото всех. Плавно проходит по церкви, к оставшейся двери дальше, к комнатам тех, кто нес в этом месте службу. Они все ему не нужны, но и шуметь он не будет. Не позволит тревожить столь крепкий сон своего прекрасного Ангела. — Слушай мой голос, зовущий тебя из тьмы, вытаскивающий тебя из Тьмы. Услышь дьявольский плач греха, что всегда отворачивал тебя от него. Не перестает напевать свои строки, одну за другой, трепетно и нежно, убивая священников, монахов и монахинь одного за другим, напиваясь их кровью, наслаждаясь торжественным пиршеством. Лишая их последнего вздоха, лишая предсмертного крика и хрипа от боли. Вполне милосердно, но это не ради них, а ради Ангела, которого он оставит рядом с собой пока сам не умрет, если не даст ему раньше свободу от своего покровительства. Подбирает чистую, прекрасную одежду для покорного слуги с прекрасными глазами в его же комнате. Забирает ее, он не оставит его в грязном, не даст и испачкать чистое, заживит рану со всей любовью Господа Бога, которым он теперь будет для него. Оградит от боли и не даст вкусить плод греха, не подпуская ни единого змея к нему. Возвращается чуть ли не танцуя, держа в руках рясу и подходит к своему Ангелу, лишая ненужного, грязного, бренного и оскверненного одеяния, с заботой слизывает каждую каплю крови со столь быстро затянувшейся сквозной раны, от которой не осталось даже следа, легкий поцелуй оставляя на шее над следом принадлежности алоглазому вампиру в виде следов от зубов. Оставляет его в чистом, дает должный отдых, дает ему все, свою силу и свое покровительское крыло, укрывая ребенка от дождя и скрывая от бед и несчастья его. Склоняясь плавно над ухом, с трепетной нежностью шепчет как заботливый Бог, принимающий своего ребенка в новый мир Рая без единого греха: — Слушай мой голос, зовущий тебя, вытаскивающий из Тьмы. Услышь дьявольский плач греха, что всегда отворачивал тебя от него. Свет твоих глаз, словно ангел что сражается в высоте, чтоб ослабить темную сторону. Сердце меняется, оно должно искривляться, чтобы оставить все позади.