Страсти Лукаморские

Яга, и Упрямая ступа – Эка, мать, ты косолапа, ак медведь! Да ты шо, летать разучилася! Учти, не будешь ты на мне кататься: курам да родне на смех! – нервно проворчала Горыновна, глядя, как Йожка, стоя на четвереньках, отплёвывается от травинок, которые набились ей в рот при падении со ступы. Всё полюшко пропахала бедолага мордусей… 1. МАНУЛ Много ли, мало ли времечка утекло с той самой встречи... Пообвыклись девчата к друг другу со временем, да не с проста.  Всё билися добро со злом в головушке буйной, у Сатинии одна сторона боялась посеять подружайку при перелётах, сжималось сердце от мысли тяжкой, мол не с кем будет словом обмолвиться, коль разобьется Яга. Другая сторона её тёмная твердила всё, мол разобьётся ведьма – не видать тебе золотишка, как носа своего, ибо только она знает, где Огневушка* его прячет. Все мысли она стряхивала в голове, чтоб не путалися, да только живот сводило, да ещё с той странной ночи преследовал Горыновну запах противный мертвечины протухшей. Тем временем поёрзала Яга на спине чешуйчатой, о себе дала знать: – Ну что, скоро мы? – Потягиваясь пропела веда молодая, не терпелось Яге ноженьками землю матушку почувствовать, силушкой подпитаться да подразмяться, ибо долго приходилось на одном месте сидеть....совсем уж свои пышности отсидела на спине драконовой.  – Скорехонько. – Прорычала Горыновна, но тут же, встрепенувшись, добавила: – В Брайдас летим, чуешь? Остановимся у побратима, отдохнём, поедим от пуза, пёрышки почистим, а дальше хоть куда. Яга молчала, а Горыновна приняла молчание в знак согласия, на том и порешили. В городишко они с рассветом прибыли в раз самый, рано-ранёхонько, даже петухи не успели закричать. Приземлившись да оборотившись, матерясь сквозь зубы, повела Горыновна Ягу куда-то во дворы, к большому добротному дому, как казалось самой Яге. – Ить, чуешь? “Три мануала” называется трактир. Денис в своём репертуаре, – гаркнула Горыновна, толкнув легонько Ягу под бок, улыбаясь во весь рот.  Не успела она, что-либо сказать, как дева разбойничья отворила дверь дубову с ноги да утянула удивленную орчицу за собой. Там была огромная деревянная стойка, за которую тут же заглянула Горыновна, ища кого-то взглядом вострым.  – Денис, ты где, зусранец неотесаный, мол, встречай гостей! – возмутилась было Горыновна, забыв о Яге, побежала по лестнице вверх, крича ругательства заковырчатые. И чем только ни ругала: и мешком с дустом, и тараканом блохастым в положении. А что Яга? Яга заприметила сверху на светиле богато украшенном, на потолке, толстенный пушистый хвост...  Глаза девичьи загорелись детским восторгом, забилось сердечко Йожкино. Тут же стул поставила, забралася по нему на стойку да хвать руками, потянула на себя со светильника огромного, шипящего, похожего на меховой шар котяру, который изволил тут же упираться, но из цепких ручонок не так то просто выбраться. Котов она умела держать так, что даже укусить её невозможливо было, даже таких огромных. Весь мир окрасился красками яркими, перед глазами веды молодой закрутилось, завертелось всё в ритме вальса осеннего. Плюхнулась задом на стойку, аки дитя малое.  Даже клокотание избушонки, что до этого мирно дремала на головушке девичьей, короткостриженой, не остановило позывы к нежности. Прижала котика к груди, зарылась в мех носом.  Из приятного оцепенения, вывел голос Горыновны: – А, вот ты где, я ищу тут его, а он уже с девицей обжимается в углу! – с возмущением выпалила Горыновна, тем самым приводя в недоумение Ягу. – Я вижу, вы тут уже славно познакомилися! – видя дивную картинку, веселилась Чешуйчатая.  – Не виноватый я, она сама меня схватила.  Ууууу чудовища!  Откуда ни возьмись пропел приятный баритон, переходящий в визг, как будто что-то прищемили, особо жизненно важное.  Тут веда молодая с перепугу отпрянула да так, что чуть со стойки не свалилась, от неожиданности выпустила из рук парня симпатишного, который с громким “ойк” тут же шлёпнулся на половицы.  Раскраснелась Яга, взор потупила да головой встряхнула, думая сквозь смех Горыновны и шумное дыхание парня, али морок какой наслали на нее. Смекнула Горыновна, в чем дело, сжалилась над смущённой Ягой: – Ээээ ты, мешок с блохами, не обижай мне орчонка, разумом мала, да сердцем добра, живое всё любит, аки дитя малое, да котов на руки хватает, – прорычала Горыновна да приосанилась. Упёрла руки в бока, посмотрела строго на притихшего, потирающего ушибленый зад парнишу. Затем добавила, ставя пред фактом: – Мы у тебя на несколько дней остановимся да отдохнём культурно, так что придётся тебе поясок потуже завязать да язычок на замочек закрыть.  – Хорошо, – тут же выдохнул напряжённо Ден, тараторя на одном дыхании: – Только пусть чур она меня не трогает более, ибо зачастили ко мне чудовища несуразные, на неё схожие, все оброк требуют.  – Нервный я, да и уходить в скором времени собираюсь. Совсем житья не дают, – добавил парнишка, пригорюнившись и косо посмотрев на Ягу. Сатиния лишь отмахнулась, а Яга уловила этот взгляд, полный ненависти, но ничего не сказала. Подумалось ей тогда, если названная сестрица тут остановилась, значит можно и потерпеть..  Позднее, к вечеру, девчата обустроилися во временном жилище, определились с комнаткой немного да в баньке выпарились, а затем отведали местных кушаний. Как оказалось, успокоившись, Ден вполне смог приготовить вкусное рагу, накормить гостей нежданных и даже немного поболтать с Горыновной да поделиться новостями местными. На Ягу он даже не поднимал взгляда, а если и приходилось мельком смотреть, то с каким-то отвращением да ужасом. Потихоньку дело к ноченьке шло. Тем временем был пир горой. Горыновна с волчьим аппетитом уплетала копчёные рёбрышки, болтала без умолку, позабыв на время о мерзком запахе и вкусе мертвечины на языке; пенная брага лилась в её кружку рекою, успевала только подставлять. Ден только успевал подливать да на распросы отвечать, которые сыпалися из девы разбойничей, как из рога изобилия.  – Здоровые они, говоришь, да с пятнами на ушах? – протороторила Чешуйчатая на одном дыхании, то и дело поправляя норовящую сьехать с груди банную простынку. – Да, именно они, чудовища несуразные, оброк требуют, житья не дают. На неё похожие, – как-то даже взволнованно отвечал Ден, мысленно нервно ставя ударение именно на неё, как будто бы его гостья была причастна к тем нападениям разбойным да покушениям на душеньку его пушистую. – А-а-а, дык это огры, неймётся им вечно, всё хотят злата да серебра, – высказала тут же свои догадки Горыновна. – Всё равно мне, что орки, что огры – чудища безмозглые, да и только, – ответил, как отрезал, Ден, всё подливая браги и без того захмелевшей девушке. Опечалилась Ягуша, кручинилась её душенька, так что не лез больше кусок в горло. Ведь пареньку ничегошеньки плохого не сделала. Не выдержав, веда извинилась, сославшись, на то, что надо бы проведать избу, сбежала в отведенную им с Сатинией комнатушку, схватила из корзинки свою деревянную питомицу, щекой прижалась к шершавой черепице. Не в силах терпеть горький ком в горле, дала волюшку чувствам. Полились из глаз слёзы горькие, заплакала, упав на коечку да обнимая подруженьку деревянную, запричитала, высказывая тихонько думушки болезные.  – Ох, горюшко-то, свет не мил мне, злой да не гостеприимный хозяин тут, душу терзает мою. Уйду, я сама уйду, если... Если сестрица названная захочет тут остаться. Уйду я, чтоб сердце свое не кручинить.  Так бы и выплакала все глаза Яга, да сном тревожным заснула. 2.ЛЮБАВА С рассвета запели петухи, но не от них проснулась Йожка… То и дело копошилась возле неё дева разбойничая на соседней койке, уж слишком шумно перебирала какие-то тряпки цветастые. Заметив, что Яга уже сидит да головушкой буйной трясёт, присела рядышком, протягивая одну из тряпочек.  – Вот, смотри, как раз рубаха на твои роскошества. Ден говорит такого добра у него навалом от постояльцев остаётся. Не переживай, всё чистое. Работала у него Марфуша до прихода огров, стирала всё да гладила и многую работу делала, да пришлось уйти ей.  Испугалась баба огров, вот Ден и отпустил в долгосрочный отпуск,- затараторила Горыновна на одном дыхание, не замечая пока, что думушки в стриженой головушке Яги темнее тучи. Отодвинула орчица тряпку цветастую да отвернулась гордо.  – Ничегошеньки мне от манула не надобно, – сказала как отрезала веда молодая.  – Ты чой-то, голёхонька на базар со мной пойдёшь? Показывать народу честному твои роскошности за металл презренный? – удивлённо вскинув брови, спросила Горыновна, – Твоё-то платье в негодность пришло, пришлося в огонь бросить, неча тебе одеть, разве что голяком по базару. Я, конечно, хочу золотишка, но не таким же способом, – тут же добавила чешуйчатая, но, увидев глаза Яги, всё поняла, что взболтнули вчера они с Деном малость лишнего, просто настолько устала и была пьяна, что уже не могла сдерживать испуганный трёп побратима.  Яга же встрепенулась да покраснела, поправляя банную простынку, в которой так и довелось быть с того самого злосчастного дня. Стыд, страх, обида – перемешалось всё в головёнке стриженой, отвела она очи серые.  — Тю-ю-ю, а разобиделася-то как, королевишна! Грабить да убивать будут лихие, тоже будешь плакать? Лет-то тебе сколько, взрослая баба вродь, а умишка с гулькин нос, – присвистнув, тут же пристыдила Ягу Сатиния. Затем добавила:  – Ден – дурень шуганный, но на самом деле добрый очень, до того он не знал о тебе. Сейчас знает, вот столько добра дал...  Упрашивать долго я не буду. Значица так, там вот кувшин для умывания, тута вот тряпки – умывайся, выбирай что душеньке угодно, – и жду тебя внизу, на сборы полчаса, если не придёшь – так и знай, откушу твою дурную головушку, ибо тебе она не нужна… – проворчала дева разбойничая, тем самым давая понять, что церемониться особо не будет. Потрепала дружески Ягу по головушке да выпорхнула из комнатушки, присвистывая победный марш.  Оставшись один на один с проснувшийся избушкой, Яга встрепенулась, подумав о том, что и правда нечего по напрасную слёзы лить. Наскоро умывшись, омыв лапки своей питомице и отполировавши до блеска оконца, принялася примеряться. Ну а какая баба не любит наряды? Будь то орок, буть то человек и даже девы морские в зерцала смотрятся да локоны свои дивны причёсывают. Среди тряпок орчица нашла фланелевое бельишко, которое было в самый раз, а цветастая рубаха до колена, предложенная Горыновной, села как влитая, выгодно подчеркивая пышности Яги, а вот брюки из грубой серой холщовой ткани пришлось малость укоротить. В ход пошли ножи Йожкины, которые она ещё с рассвета той злополучной свадьбы под платьем на подвязе держала, даже в баньке с ними не расставалась, тем самым приведя в недоумение Сатинию. Яга даже специально на коленке пару разрезов сделала, а обувка ещё с дома добротная осталася.  Вот так, нарядившись, спустя времечко, довольная в зерцало себя рассматривала, переместив ножики под рубаху.  Всю печаль тут же, как водой морской, смыло, уже улыбалась веда молодая, приглаживая ёжиком торчащие волосья гребешком костяным да с искоркой и задоринкой в глазах. Спустилася она, когда уж радушный хозяин завтрак подавал, да челюсть у него так и отвисла, ведь не была Яга на огров похожа, от чудища грязного при свете вечернем и следа не осталося, утрецом же дело другое. Глаза, как пасмурно небо осеннее, блестит в них искорка задорная, сама ликом бела да румяна, телом пышна, на плече любимица деревянна, одним словом бабоньки такие бабоньки. Уловила Горыновна взгляд Дена да подружайке подмигнула. Позавтракали девчата, что бог послал, как говорится, хлеба ржаного да мясца со вчерашнего пиршества. Горыновна даже хмеля сладкого чуть отведала для настроения, как она сама и выразилась, Йожка же хмельного не пила, чаю у хозяина выпросила, назвав барином, тем самым расмешив и удивив подружайку. Всё бы ничего, да сверкнул злым взглядом хищника Ден в сторону двери дубовой, словно ждал чегось нехорошего. Орчица невольно сжалась тоже в предчувствии неладного, да и не совсем уютно ей тут было, грязно, как казалось, но грех жаловаться, и не терпелось ей всё-таки на город посмотреть. В скором времени и отправилися. За таверной лес был с воздухом дивным, хвоей пахло... А впереди путь прямиком в “Большой город” открывался, так Горыновна называла. Сам-то по себе-то и небольшой был, как заприметила Яга. Всюду девчата по сторонам глядели, Яга всё Горыновну держалась, чтоб не заплутать ненароком, даже за хвост ухватилася. Площадь удивила своим оживлением, как, в общем-то, и ярмарка праздничная на ней. Чего там только не было, очень уж шумновато было для орочьих ушей. Да так и прямиком на базар пробралися, да и там было большое оживление. Всюду зазывали, играла откуда ни возьмись музыка дивная, разный люд там был, средь них веда молодая насчитала около полтораста нечисти да нежити серой, отличала она их по ауре, сущность каждого видила. Торговцы всюду товар свой нахваливали, да на любой товар спрос был. Местами упрямо гремело железо, доспех да боевой меч мог приглядеться воякам заядлым. Тихо шелестели ленты, цветастые халатики да сарафаны модные на вешалках, как будто перешептывались со связками бус перламутровых о чём-то, маня девиц молодых. Дерзко звенела презренная монета, отправляясь прямиком в бархатные мошны.  Там, где с прилавков пахло селёдкой, выпечкой, хмелем и пряностями, охотно приторговывали и явствами заморскими. Гроздьями свисали румяные бараночки, так же радовали глаз ребятни карамельные петушки на палочках, а в бочонках – грибочки, огурчики да капустка квашена. Явства эти невольно заставляли животы прохожих недовольно ворчать да требовать. Было там чего душе угодно, но больше всего интересовала спутниц магическая утварь, такого добра было тоже видимо-невидимо: и сапоги-скороходы, и шапки-невидимки, которые тут же кинулись предлагать услужливые торговцы.  Это всё хоть и было необычайно, но затронула душеньку веды жажда творить, как только пред очами предстал красок набор дивный да короб деревянный с бумагой берестяной, искусно выбеленой. Торговочка, завидя интерес, шепнула, что, мол, волшебные они, а главное магическое свойство, что сколько их ни возьми, а всё пределу нет, не кончатся они. Яга уже было стала приглядываться вокруг да прощупывать беспокойно под рубахой рукоятки ножей резные, абы, подумывая о том, чтобы выгодно продать один, ведь денег у ней совсем-то и не было.  Заприметила Сатиния жест этот беспокойный, как показалося ей, суетливый, как бы невзначай спросила улыбающуюся торговочку:  – А по чём бумажонки да мазилки цветные?  Яга, подумав о том, что не стоит мешать Горыновне торговаться, отошла да рассматривать стала с детским восторгом шары стеклянные с домиком... Трясешь такой да переворачивашь, снег волшебный сыпится вперемешку со сверкающими блёстками. Неожиданно помутнел её рассудок, будто в сиреневом тумане увидала она сестрицу названную в постелюшке бредившую, её зовущую по имени, в момент снова туман заволок сознание, почуяла она, как будто бы едет куда-то, смотря сквозь решётки огромной клетки. Страх окутал гадкою паутиною сердечко Йожкино, но тут же всё как водой смыло. В рученьки распахнутые опустилось что-то да весёлый голос Горыновны помешал видениям дурным.  – Вот, бери да малюй себе, раз душенька требует, – затараторила Сатиния на одном дыхании, положив Яге на руки короб деревянный с бумагой да красками дивными. Опешила от такого Яга, головой встряхнула.  – Это как так, как же? Дорого же! Не надобно мне. – только и смогла пролепетать неразборчиво веда, гневя тем самым деву разбойничью, так что отвела она Йожку в сторонку, чтоб местами разъяснить кой-чегось. – Не надобно ей, посмотри только на неё! Дорого ей! А ты не веди чужим деньжатам счёт, да не по твою душеньку дело! – возмутилась Горыновна, шипя аки медянка встревоженная. – Та чем же я с тобой расплачиваться-то буду, – проворчала испуганно Яга, при этом втянув голову в плечи, поглядела нахмуренно исподлобья, даже показалась деве разбойничей как-то меньше, чем она даже есть, глаза её серые увлажнилися. Растерялась веда, и Горыновна это сразу поняла, думушку думая про себя, что не было умысла дурного в словах, видать мало кто ей что-то дарил в жизни, вот и ждёт ото всех подвох, да и малость тугодумка её спутница, вот как с трудом переваривает каждое слово. Мысленно вздохнув и посчитав про себя скелетиков, Сатиния уже более мягче проговорила, но доходчивее:  – Эка, мать, ты не разборчива, знай, я церемонии не особо люблю. Дают – бери, бьют – беги. Раз уж судьбина мне тебя на хвост повесила, значит неспроста это, чуешь? – добавила она уже более спокойно.  Яга на это молча кивнула, да только короб подаренный покрепче к себе прижала. – Ну вот и славно, тем более мы скоро богаты будем, успеешь сполна отдать! – проговорила меж делом Горыновна, уже сменив гнев на милость. – Не за горами золотишко, а пока пойдём тебе неопознанный деревянный объект искать, ибо на хребту больном не гоже мне тебя таскать. Да и всё, что нужно сильной независимой ведьме для счастья: травы там, ещё чего приобрести бы… – сквозь смех пробормотала Горыновна, дружески потрепав Ягу по макушке взъерошенной, уводя подружайку под лококоток. Недолго бродили они вдоль прилавков да глазели по сторонам. Травки даже кое- какие прикупили от всяких там расстройств, по просьбе сестринской. Глядь – вот оно недалёхонько то, что именно нужно: ступы деревянные, и малые, и большие, добротные, дубовые виднелись из-под бархатных шторок. Даже до этого мирно спящая на плече у Яги избушонка встрепенулася, почуяв энергетику магической утвари в большом таком количестве. Недалёхонько на стульчике расположилася девица-краса, русая коса до пояса, в одеждах тёмных да неприметных, телом пышненька, ликом бледненька, ростом низенька, но мила, большие очи цвета оливы притягивали взор и словно улыбались... Завидя интерес к товару, она с осторожностью подошла. – Чего-то желаете, сударыни? – мелодичным чарующим голосом словно пропела девушка.  При виде такого обращения Яга даже смутилась и не смогла слова вымолвить, в общем-то, как и всегда при виде незнакомцев.  – Да, нужен нам опознанный летающий ведьмин объект, для дамы плотного телосложения приятной наружности, и всё, что нужно для сильной независимой ведьмы, ну котелки, мётлы, штучки дрючки там всякие шаманские… – на одном дыхание, перехватив полностью инициативу на себя, выпалила Горыновна. На то девушка таинственно улыбнулась. – Да, есть у нас такое. Не знамо мне, где хозяин добывает ступы, но добром магическим не особо полны. Возможно, может и не хватать чего-то, а то, что не достаёт, можно прикупить, это не особо значительно. Но недавно прибыли ступы, наполненные доверху магическими вещами, да и их не много, три всего. Можете сами поглазеть на товар и даже испытать на деле, за базаром лужайка есть особенная, – задумчиво ответила торговочка, отойдя буквально на пару шагов, указывая рукой в сторону трёх стоящих отдельно ступ. Неожиданно для себя Яга подошла к предоставленным ей на выбор ступам.  Постояв да подумав веда молодая со вздохом посмотрела на девушку да спросила: – Как звать тебя, девица, какого рода-племени?  Смутилась на то, торговочка, но поспешно ответила: – Любава имя моё, а по отцу… Володимировна. Дочь алхимика, в народе призвана Любавой учёной. Тяжко задышала Яга, прикрыв глаза, чуть было на бок не завалилась.  - Яга, Ты это тут духом то не падай, – чуть было всполошилась и взволнованно прошептала дева разбойничья, глядя на такую странную реакцию подружайки. Яга же лишь улыбнулась да промолвила, указывая на ступы: – Эти все краденые. Те, две стоячие порознь, лучше хозяйкам верните, живы они, ждут их. Да и не станут чужие ступы слушаться меня. У той, что посерёдочке, дух мертвый, не особо-то приятно, конечно, но терпимо. Пожалуй, испытаю. – Что, летим на лужайку? – тут же встряхнувшись от лёгкого наваждения спросила Горыновна, при этом даже думая про себя, что не так уж проста орчица, как хочет казаться. – За чем идти? – спросила Любавушка, расмеявшись звонким колоколом. – Вот же лужайка! –  весело прокричала она, взмахнув платочком белым с голубой  каёмочкой. Глядь – и вправду, шатры да палатки базарные вдали, а пред ними расстилалась лужайка с травкой зелёной да ромашками белыми, и главное ступа та, что Ягой была выбрана, посередине во всей красе стояла. Подивилась Горыновна, но виду-то не подала, глядя, что ни один мускул на лице сестрицы названной не дрогнул. Любава улыбалась таинственно, порождая неведомый страх в сердцах женщин молодых, но не та и не другая не хотели признаваться в этом, даже самим себе, уж очень-то горды да упрямы. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Передала Йожка избушонку в руки сестрицы названной с наказом не выпускать, даже если рваться будет, да запрыгнула в ступу, достав помело, взмахнула им, выпуская залп искр голубых да красных, магия сплеталась в её умелых руках в единую цепь, создавая ореол приятного тепла вокруг всего тела. Взлетела ступа вверх, приводя веду молодую в дикий первобытный восторг, да в тот самый то момент пошло всё по матушке, ибо закрутило, завертело ступу над землёю, ходуном ходила да выла она, аки зверь лютый, всё норовясь сбросить незваную пассажирку. Яга держалась изо всех сил, но удержаться всё равно не смогла. Слетела прямиком в густую траву, пропахав землюшку носом.  – Эка, мать, ты косолапа, ак медведь! Да ты шо, летать разучилася! Учти, не будешь ты на мне кататься: курам да родне на смех! – нервно проворчала Горыновна, глядя, как Йожка, стоя на четвереньках, отплёвывается от травинок, которые набились ей в рот при падении со ступы. Всё полюшко пропахала бедолага мордусей… Отдышалась Яга, злость и отчаяние смешалось вмиг в её сердце, которое яростно билось, рык вырвался из груди зверинный, на очах серых её выступили слёзы, со всей своей дури отбросила она помело.  – Проклятая дубина окаянная! – прокричала Йожка, отчаянно выбросив вперёд кулачок, но тут же разжала ладонь, с ужасом закрыв глаза. Открыла их, лишь тогда, когда напуганная Горыновна трясти за плечи стала. – Э, ты чего это? Тебя чего в детстве не учили, что с огнём играть нельзя! Чуть хвост мне не спалила, зусранка саблезубая! – причитала чешуйчатая, охая да хлопая Ягу по щекам. – Спалила? – спросила удивлённо Яга упавшим голосом, затем как-то отчаянно добавила сбивчиво: – Не я это, клянусь, испугалась я, увидала птицу огненную да испугалась. – Неужто и вправду настоящая ведьма, ещё секунду – и сломила бы, лишь быне испугалась своей мощи, – тут же восхитилась Любава вслух, но была прервана Горыновной.  – Неведомо мне о её магии, вроде как не особо применяет, голову морочит, но чтоб огонь вызвать, не она видать это, – встревожено проговорила Горыновна, помогая Яге принять вертикальное положение. – Кстати, где та деревяшка? – меж делом спросила она, ища взглядом ступу смутьянку, сама же машинально погладила перышки сидячей на плече избушонки. Как оказалось, они вполне неплохо поладили, избушка спокойно устроилась на плече Горыновны, пока хозяюшка испытывала ступу. – Да вот она, только стала размером с стакан гранёный, – сквозь смех проговорила Любава. И вправду, подняла девица стакан деревянный. – Вот уж ёжки-матрёшки, что ж теперь с ней такой делать-то? – возмутилась было Горыновна, смотря вопросительно с укоризной то на Ягу, то на Любаву.  – Покупать её, не вечно же таскать тебе меня на спинушке своей, – хитро прищурившись, ответила Яга, затем добавила глядя, как, брови девы разбойничьей поползли от удивления вверх: – Слово мне нужно знать, повелительное, не примет меня ступа, покуда не скажу ей слово это, сама об этом обмолвилася она.  - Тьху-ты ну-ты! Она уже со ступами разговаривает. Ох, пугаешь ты меня, чую, многовато не знамо мне о тебе. Яга, ты это, не сильно головушкою-то ударилася? – с возмущением спросила Сатиния. Хотела было ещё сказать пару праведных ласковых, но была остановлена Любавой, которая тут же вцепилась в рукав Йожке.  – Ты настоящая ведьма, я знаю, видать должна ведать, чем мне помочь. Хозяин лавки, людоед проклятый, околдовал мою душеньку, так что сбежать не могу, похитил меня из семьи, силой неведомой держит да сожрать грозится, окаянный. Сердце моё по родненьким плачет, к любимому просится. Прошу, помоги... Поможешь, отдам за так ступу, – выпалила девушка на одном дыхании.  – Тю-ю-ю, чегось вцепилась-то, сама сбежать-то не можешь? 3най, мы в освободители не нанимались, да стакан нам твой и даром не нужен! – устало, как отрезав, прошипела дева разбойничья.  – Да пыталась я, сердце сжимает да руку левую хомутом стягивает. Прошу вас, помогите! – запричитала, заплакала Любава слезами горючими. А драконица тем временем Ягу за собой тянет, мол, негоже нам в Матери Терезы записываться, но не тут-то было: не сдвинуть орчицу с месту, будто булыжником она в землю влилась.  Перехватила веда молодая левую руку Любавы да разглядывать, обнюхивать и нашептывать деловито стала. Не рада была Сатиния этому, но мешать не хотела, ибо по себе знала упрямый норов твердолобой орчицы, своего она уж точно добьётся.  – Знамо мне по рукописям матушки моей усопшей, как бороться с привязью к сему месту, – задумчиво проговорила Яга, всё больше и больше удивляя Сатинию. “Не простая она, ох не простая, ох покажет ещё она себя”, – ненароком подумала про себя разбойница, прислушиваясь к десткому, но чуть хрипловатому голоску молодой веды. – На тебе нить наложена, на леву руку, невидимая, шерстяная, в крови колдуна смоченная. До полуночи не ешь и не пей ничего с рук душегуба окаянного, чего бы ни подал, дабы не прозевать и не уснуть. Зелье сонное он тебе в еду и питье подмешивает, чтоб спала ты и не видела, ноченькой нить-то и появится. Разорви её. Всё, что нужно твоей душеньке возьми да беги без оглядки, – вещала меж делом Яга как-то отрешённо, как будто и не она вовсе.  Любава же хлопнула в ладоши, не успели девчата и оглянуться, как снова оказались на базаре, на том самом месте, где и встретилися. На щёчках Любавушки, даже румянец выступил. – Спасибо тебе, ведьма, держи, как и обещала, чует моё сердце, пригожусь тебе ещё, свидимся, – прошептала девушка, тихонько кладя маленькую ступку в карман рубахи Яги. Спустя времечко, прикупив, кое-что по мелочи, но уже в полном молчании, девчата в таверну возвращаться стали, лесом сократить путь решили да воздухом лесным подышать. Всё бы ничего, да не выходила странная торговочка с головы Яги, путалися её думушки. За спиною мешок с добром, прикупленым Горыновной, не так тяготил душеньку, как думушки тяжкие о Любаве, сможет ли наказ выполнить, не испугается ли?! Погладила лапки избушонки, на плече устроившейся, да руку в карман опустила веда, нащупав стакан деревянный.  Тонкая нить магии в ладонь уходила, даря теплоту, в чём-то душенька Ягуши ликовала и ждала ноченьки сегодняшней. Про дурные видения она и думать забыла, не стала придавать значений особо, а зря… Горыновна тоже была задумчива, ибо во многом пыталась найти подвох, много вопросов вертелось на языке. Как оказалось, она мало знает о спутнице. Задавать вопросы как-то боязно стало, ибо не любит она магию тёмную, да ещё и силушки покидали Сатинию, ибо как раз некстати живот свело, снова вкус почудился мертвечины сгнившей, завертелось, закрутилось всё над головой, озноб взял её сильный, прямо в рученьки орчицы упала, веки смежив, в обмороке глубоком да болезненном. 3. Злится ведьма – жди беды… Втревожилась веда, да не растерялась: взвалила не плечо подружку родимую да избушонку на затылок вежливо переместиться попросила. Прямиком Сатинию в таверну и дотащила, ощущая то и дело, как горит огнём тело девы разбойничьей да внутри слабеет огонёк. Медлить было нельзя. Травы лекарственные как раз в ту пору пригодилися, ох и пригодилися... Испугался поначалу Денис, как Ягу с Горыновной на плече увидал, всякие дурные мысли лезли, сомнения кошками лютыми скребли душеньку, терзая да так, что следовал за орчицей с ножом наготове, но отлегло от сердца, не обмануть его. Бережно, с заботой душевной, орчица его сестру названную на коечку уложила да, платок смочив в кувшине, суетливо наскоро личико ей омыла. И не заметил Ден, как следом вошёл.  Обернулась она, устремив взгляд, как у дитя испуганный, нож приметив в его руке. Испужалась, но виду не подала – Барин, мне б кухней твоей воспользоваться, отвар сварить, совсем Горыновна плоха стала, – охрипшим голосом едва смогла проговорить веда молодая, как-то жалостно прозвучал голос её предательской дрожью.  Кивнул молча паренёк, нож за спиной пристыженно спрятал да посторонился, пропуская. А сам, как только выбежала орчица, оставив избу на стрёме, бросился к Сатинии. Убедился, что целёхонька, только бледна, дышит тяжко да в бреду, зовёт орчицу по имени. Тем временем Яга, прихватив мешок, оставленный до того у порога, прямиком в столовую и на кухню направилась, призадумавшись, вспоминая рецепты из давних рукописей матушки своей покойной. Травы нужные из мешка отбирала, да брезгливо поморщилась. Видно, давно руки женской не было в этом месте, грязно да запущено, даже воздух тут был затхлый какой-то. Среди гор немытой утвари кухонной нашла ковшик и, отмыв его предварительно, примус зажгла, да поставила варить травяное зелье, по памяти смешав нужные травы. Ну, а как и обычно у любой хозяюшки, рвение к чистоте с ковшика началось. Заблестели кастрюльки да чайник медный, заскрипели благодарно графины гранёные. Тут и метла в руки подскочила, там и ветошь да мыло нашлось. Полы вымела да вымыла, со столов мусор смела, всё дело спорилось в её руках, не мешая думушки думать. Не выходила Любавушка с головушки буйной, всё загадывала Яга, как будет-то всё, но больше всего хотела бы она ступу слушаться заставить, полноправной хозяюшкой, другом осиротевшей магической утвари стать.  Вспомнилось тут меж делом, что надо дух спросить былой хозяйки. Решаться на обряд чёрный нужно, ночи дождавшись, да только после того, как сестрицу названную вылечит, будет ещё времечко до полуночи.  Запахло травами, вскипел отвар, сняла Яга его ухватом да процеживать и остужать в столовую понесла. А пока стыл травник, процеженный в кружку деревянную, в столовой тоже малость пошерстила, похозяйничала. И там заблестели оконца, скамьи, столы да полы дубовые. Огляделась вокруг, чуть усталая, на скамеечку присела, пот с лика зарумянившегося смахивая, а глазах бесенята с задором отплясывали. Так и не отошёл Денис ни на шаг от Сатини, всё держал её ладошку, тёр, дыханием горячим согревал, сгорбившись над ней, стирал со лба испарину холодную да слёзы утирал её горькие всё. Так и звала она орчицу по имени, сквозь пелену забытья. В голове его тоже разные думушки роились, да и дурные частенько закрадывались о том, что что-то долго орчицы нет, не она ли околдовала да сбежала ненароком, умирать на руках его сестрицу бросивши… Тут шаги послышались суетливые, вошла она, кружку деревянную в руке держа да замешкавшись.  – Барин, лекарство я студила да чуть-чуточку немного похозяйничала, – прошептала Яга, рядом усаживаясь напротив. Ден выпрямился, вздохнул лишь с облегчением в душеньке, глядя, с какой лёгкостью Яга головушку Сатинии запрокидывая себе на руки, держа аки Мадонна младенца, опаивать стала, напевая при этом что-то нежное, понятное лишь ей. “Нет, не могла она дурное сделать”, – снова про себя усомнился Ден, а сам лишь спросил: – Как так-то?  – Спасая мою грешную душеньку, мертвечины богомерзкой отведала Горыновна, но не волнуйся, отвар ромашки лекарственной, багульника обыкновенного и сушеницы топяной выведут дурь да мертвечины остатки из молодого драконьего организма, поспит часик-два, как новенькая будет, – очень тихо, но уверенно, на одном дыхании выпалила Яга, глядя прямиком в глаза, внушая тем самым ещё больше доверия в пушистую душу манула. Прокралась теплота в неё, улыбка тронула его благородные черты, как только взгляды их встретились.  “Ведьма”, – подумал он, про себя отмечая, что проста она, но все же красива по-своему. Из забвенных думушек вывел его грохот да гомон несуразный, который прямиком из коридора до кухни доносился. – Сиди с Сатинией, а я гостей нежданных встречать, – со вздохом проворчал Ден да выбежал наскоро. Осталась Яга с притихшей избушонкой за сестрицей названной приглядывать. – Яга, Ягуша, где ты?- болезненно в бреду позвала её дева разбойничья.  – Здесь я, родимая, не серчай, скоро как новенькая будешь, – прошептала Яга, ладошку сестрицы поглаживая, подумывая о том, что потеплела ладошка эта, значит-то, действует зелье лекарственное. Тут-то грохот да вопли послышалися. Опасность для друга нового почуяв, вскочила Яга, наказав избушке с Горыновной быть, лапкой за руку её держать, побегла прямиком с комнатушки да в столовую. Тут-то и увидала на полу следы грязи натоптанные. Кровь дикого орка закипела в жилах Яги, огонь гнева неуправляемого внутри вспыхнул, глаза злоба заполнила. Зарычала она да за метлу покрепче взялась, как раз под горячую руку попавшуюся. Даже размеры громадные трёх невоспитанных грязных огров не останавливали, фурией обрушилась на одного из них, воя и рыча, аки волчица дикая. Вмиг сломилася метла о головёнку мужика глупую, но не остановило это бабу ушлую. Схватила сковороду чугунную, благо, не убрала её далёко, когда выскебла да вымыла. Звон да треск стоял неописуемый. Пошла сковорода та весело, с задоринкой, по головушкам да не только, по чем попало. Яга хоть и ростом мала, да прыгуча, двое огров с диким ором и воем прямиком к выходу бросилися, круша стены, оставляя дыры силуэтные после себя. Глядь – и третий, что манула держал вверх тормашками, хвост кошачий да и выпустил с лапы своей куцапой, тоже хотел было наутёк с перепугу, да только не успел он с порога сбежать, и его разъярённая женщина вниманием не обделила, сковородочкой малёха приласкала... Упав на лапки, наблюдал манул дивную картину из-под стола дубового, да не позавидовал огру, зажмурился. Уж больно страстно запыхавшаяся орчица, сидя сверху, зубами в ухо вцепилась ему. Снова вой послышался отчаянный, как только добротная чугунка в промежность дядьке огру угодила, вразнос пошёл. Наскоро сбросив с себя злую бабёнку, вслед за товарищами ускакал вприпрыжку, за место страмное ухватившись. Вовремя, однако, ноги унёс, как раз в тот момент мимо него скамья просвистела. Манул тем временем под столом отлеживался да все не решался выползти: боязно было, абы его с кем не попутали. Долго сиживать под столом ему не пришлось,  сцапала его Йожка, прямиком на пол усаживаясь, осматривать, ощупывать да обнимать стала. – Денис, чегой-то, живёхонек? Не повредил чегось? – встревожено охая спросила она. – Да живой я, живой. Рёбра мои пожалей. Всё бы ничего, да только стыдно мне и совестно, – проворчал манул голосом человечьим, вздохнув горестно. – Чегось тебе-то стыдно, друже? – спросила, не унимаясь ни на секунду, Яга, поглаживая бархатную головушку манула. – Болезно и стыдно мне, что не мог ни себя защитить, ни за тебя заступиться. Ранен я был в своё время, вороги окаянные перебили мне позвонок по молодости, если бы не Сатиния, так вообще ходить не смог бы. Выходила, вылечила меня, но остался я неповоротливым и трусливый, – грустно выговаривал манул свои терзания. Затем, охая-вздыхая, запричитал: - Ох, силушек моих нет больше, уходить надобно без оглядки, не протяну долго тут. Отдавать больше нечего, не заходят люди добрые, только лихие. Стены да и те прохудилися, да будут ли силушки у меня? – проговорил горестно Ден, вопросительно смотря прямо в глаза Йожке.  – Конечно будут, было бы куды прийти, – с улыбкой потрепав котика по холке, ласково проговорила Яга, затем спохватилась, прошептала: – Идти мне надобно скорёхонько, ступу всё приручить хочу, да слово узнать магичное надо бы, как узнаю – вернуся, заберу вас с Горыновной, терпеть не долго осталося! – Да мне б только до Митинок, – пробормотал Ден, но, увидав, как удивлённо брови Йожки вверх поползли, пояснил: – Селение скрытое, друг у меня там живёт. Давненько местечко зарвавшаяся герцогиня придумала да обустроила для делишек своих тайных. Источник там есть чудодейственный. Один рогатый знает, что вам, бабам, нужно, но в ту пору местечко то заселяться стало, но не так, чтобы особо, больные да раненые, и всякие ослабшие. Чтоб не тянулся лихой народец всякий, местные маги по повелению той самой герцогини скрыли сие место с глаз людских. Призадумалась Яга, да ничего не сказала, лишь, нехотя выпустив пушистого друга сердешного с рук, в путь дорогу собираться стала. Нелёгкая ноченька на её душеньку с избушонкой выпала, ох не лёгкая...  4. Силушка ведьмина в земле да огне кроется...  Как,поговаривают: земля слухом полнится. Быстро молва растекается, да не всё правда. Прознал как-то старейшина местный, что ведьма пришлая тёмная по городу спокойно себе разгуливает да меж людей ворожбу наводит, а с нею драконица дружбу водит. Всё бы ничего, кабы ведьма своя была: своих не трогают, обвыклися. А чужое на то и чужое, уничтожать надобно, чтобы зло не сеяло понапрасну. Да и поговаривали, что не человечьей крови она, полу-чудидище, орок богомерзкий. Как раз в ту пору в Брайдасе презрение было к орочьему народу, от людей да сущностей богатых сословий ненавидели, боялись, считая зверьми невразумными, ибо сильны они, но не поддавались амбициями людским эту силушку использовать в нужное людям русло. Не получилось ороков в рабстве держать, вот и злились. Особенно подверглись гонениям пришлые и полукровки. Богат был тот старейшина, да свита у него своя была, считался он в Брайдасе царьком местным, уважали его да слушалися. Подговорил народ следить за ведьмой да засаду устроить, абы в колдовских делах обличить да казнить прилюдно на главной площади, отдав народу на поруганье да на потеху. Даже клетку подготовили ещё с несколькими пойманными ороками, чтоб, зевакам показывая, провести через площадь, да так, чтоб другим неповадно было. Драконицу решил не трогать, ибо неприятностей от неё много будет али драться захочет, да и священны они во многих землюшках чужестранных. Договориться можно, злата пообещать да присвоить на службу, город от напастей да ворогов окаянных защищать. С головушки и вылетело про дружбу сердечную, зря, как аукнется, так и откликнется. Не хотел простой люд ведьму трогать, пущай ходила бы себе. Да боязно было, ибо могли в сговоре обличить да и казнить прилюдно. На том и порешили, стали следить, выпытав у своих же, что остановились ведьма с драконицей в таверне Трёх Манулов, у Дениса Перевертыша. Уже в засаде народ роптал, вооружившись вилами да косами наперевес. Разделились меж делом на два мнения, когда огров воющих, бежавших без оглядки, увидали в тот день. Одни идти особо-то и не хотели на ведьму, боялись, да не было сильно причин на то. Бегут огры да бегут себе, не было доказательства колдовства богомерзкого, но всё равно боялись старейшину. Другие же наоборот хотели обличить в колдовстве да выполнить наказ старейшины, абы выслужится, а тут удача: увидали, как вышла она, туман подле себя сея да мощи мертвецов из-под земли выманивая в лес направилась со своей странной деревянной игрушкой на плече. В то время веда молодая с Избушонкой на плече в лес подалась, взяв мешок с магической утварью. Пробиралась сквозь чащу леса, место выбирала для обряда колдовского. За друзей своих не переживала она, ибо морок защитный на таверну наложила, сквозь который не пройдёт ни человек лихой, ни орок, ни огр, коли злое задумал. И даже мелкая нечисть забоится пакостить, ибо отдача будет – мало не покажется… Разве что колдуны да ведьмы посильнее смогут снять пелену защитную да мертвяков призванных утихомирить, но среди них нет таких ворогов для манула. Ну, а сильная нечисть не захочет пачкать лапоньки, ибо морок уж очень-то противная штука. Меж делом выбрала Яга открытое место с лунным светом, направленным прямо, наугад рукой левой достала из мешочка бархатного камешки со знаками рунными, что Горыновна для Яги приобрела. Присев на кортки, начертав на земле рунный знак, Алатырь достала, ступку маленьку поставила пред собой прям в середину знака, ножик вынула из-за пазухи, сжав в кулачок рунные камешки да полоснув ножом по запястью, кровь выпуская прямиком в ступку, прошептала:  – Алатырь, бел-горюч камень, призови дух ушедшей, да не потревожь, кровью моей жертвенной напитавшись, знать мне только надобно слова заветные, чтоб слушалась меня ступа. Задрожала рука жертвенная, норовясь раскрыться, всё крепче сжимала веда пальцы, испарина на лбу выступила, а на виске вена вздулась. Засветились руны синим светом в её ладони, заклокотала избушка испуганно, что на плече до этого дремала, магию страшную и холод мертвецкий почуяв, в знак того, что рядом прежняя хозяйка явилась, но не показалась, ибо оговорено было не тревожить дух, обращаться лишь при помощи рун. Разжала Яга ладонь, бросив камни рунные наземь, вмиг сложились руны в слова заветные... В момент выросла ступа до прежнего размера, кровью новой хозяйки напитавшись, поняла Яга, что завершать обряд нужно, но захрустели ветки под ногами людей, которые с угрозами и руганью к ней направлялись. Схватили, вилами грозя, да в клетку посадили, а избу отняли, привязали за лапку к колышку, да в землю вбили подле ступы, оставляя на судьбы произвол. А саму ведьму, как и договорено было, на площадь в клетке огромной повезли, даже не дав кровь унять. Собралися люди на площади на ведьму богомерзкую поглазеть да поглумиться над беднягами, что рядом с ней по судьбине оказались. Смеялись, бранились, улюлюкали, бросались, чем могли, да палками тыкать не стеснялись. Голосили бабы, гомонила детвора да мужичье неотёсанное норовило свои лапы грязные сквозь прутья просунуть, да Ягу ухватить. У одного получилось, схватил за ворот рубахи, да и разорвал, когда клетку катили. Испугалась веда не на шутку, когда ткань хрустнула, груди обнажая. Плакать хотелось, дрожью дрожала, но держалась со всех сил, срамоту прикрывая за остатками ткани рубахи пёстрой. Рядом с ней отрешённо сидели несколько. Двое на вид воины: один суровой, со шрамом страшным на все лицо, показался Яге красивым, второй – старец почтенный да сильный, видно было, слыл воякою по молодости, не понаслышке знала о таких Яга, уж больно на её отца был похож. Третий поменьше, с глазами-буравчиками, которые обычно бывают у похотливых юнцов, и девочка маленькая, которая жалась к старику, в ней Яга будто себя маленькой увидела, словно бы вот она проснётся в своей кроватке после сна плохого, а рядом матушка родная обнимет, приголубит. Кто-то из крестьян местных попытался сквозь прутья ткнуть вилами малышку, да закрыл почтенный старец собой, принимая боль на могучую спину. Сжалось сердечко веды молодой, страх неведомой опутал паутиною, кричать хотелось. Но легла на тело чья-то шкурка бархатная, подняла орчица глаза испуганно, встретилась взглядом с ним.  – Не гоже матерям будущим в виде таком на люди показываться, – прошептал он, даже не поднимая взгляда голубых глаз.  “Так бы и нырнула в эти реки”, – успела лишь мельком подумать Яга, кутаясь в безрукавку меховую, хоть и грязна она, да тёплой показалась. Поблагодарить хотела, да отвернулся он, глядя сквозь прутья, как народ беснуется. – Владияр, зачем ей твоя жилетка, она и без неё хороша, мне отдай, – промурлыкал востроглазый, стреляя своими чёрными буравчиками. Потянул было ручища, чтобы, видимо, стянуть с Яги безрукавку, да прилетело ему резким ударом в рожу наглую от почтенного старца. – Только и думает про мудя свои похотливые, не серчай, дочка, больше он того приставать не будет, – прошептал старик, как можно мягче улыбаясь Яге, затем представился: – Яромир имя моё, а то Алишка, внучка моя, – сказал, указывая кивком на маленькую девочку-орчонка, что высматривала из-под подмышки. Яге улыбнулась, да спряталась за дедушку. Заметил он, что кровь с запястья женщины молодой не унимается, да и на вид измучена она. Оторвав рукав от рубахи своей, протянул со словами: – Держи, дочка, кровь уйми. Видимо, не увидим мы более свет белый, хоть на небесах чист совестью буду. Видишь, хворост несут, да костёр для нас готовят. Пригорюнилась веда молодая, думая о том что не свидется более с Горыновной, Деном, Избушоночкой, которая, наверное, сгинет, родню свою и даже Кощея. Приняв в руки тряпочку, подняла глаза заплаканные, глядь – средь толпы знакомый узор на длинной чёрной рубахе, стоит рядом с клеткой Любава. – Любавушка, Любава, беги за подмогой в таверну “Три манула”, пожить ой как хочется, – зарыдала, взмолилась веда молодая, падая прямиком на колени, держась за прутья. Кивнула Любавушка да бежать припустилась, что было сил... В таверне тем временем оживление было, собирался Ден, вещички нужные укладывал в мешок, абы в дороге не пропасть, да все про Ягу думал, что долго она, не повстречала ли людей лихих. Всякие мыслишки в душу закрадывались, но держался, как мог отгонял, хотя и чуяло сердечко неладное, а тут и Горыновна здоровехонька спустилась в столовую да, потягиваясь, не почуяв в этот раз привкус гнили, очень удивилась. – Долго же я спала? – спросила Сатиния, увидев копошащегося под столом Дена: в то время доставал он что-то из-под пола. – Ещё бы поспала, то не видать тебе сестрицы названой, как ушей своих, – сквозь грохот двери о дубовой косяк выкрикнул голос знакомый. Тут-то Горыновна и увидала его хозяйку. Это была та самая торговка, что ступу за так отдала. – Не время мне болтать, скажу лишь, что казнят ведьму на площади, если не поспешите. Меня возьмите, я тоже в деле, – мигом, отсекая все вопросы, выпалила Любавушка, отдышавшись. Безоговорочно Ден тоже на выручку собрался. На том и порешили: лететь на площадь главную да побыстрей. В дороге по стороне леса уже заприметили ступу. – И вправду, ведьма ведь сдержала слово да колдовать пошла, – выпалил тут же Ден. “Знала бы я, остановила…” – подумала про себя чешуйчатая горестно. Два седака драконице казались не тяжелее Яги. И вообще, думушки были тяжелее всего на свете. – Знал бы я, не отпустил. Видали бы вы, как с ограми-то справилась! На вес золота была б в Митинках! – со вздохом проговорил Ден. – Ты мне это, сестру заранее не хорони, спасём Ягу, слышь, как баба разнюнился, – пожурила дева разбойничья побратима, а затем горестно добавила: – Ох, жалею я только, что со ступой всё это затеяла... Так бы и везла всё своё на себе, и ничего бы не случилося. – Избушонка там ейная, за лапку приковали бедненьку, – сразу заметила Любавушка. – Тяжело мне будет подниматься, тем более под защитой она там, во как магией за версту чёрной смердит. Заберём Ягу, так вернёмся на это место, – возразила Горыновна в ответ, ускоряясь на ходу. К тому времени вырядился старейшина в одежды шёлковые, да на казнь изволил прийти, никак иначе без него не начинали, ибо он приговор беднягам осуждённым на смерть зачитывал. Бывал он тут жрецом и судьёй местным, а как по обычаю своему возомнил себя богом, да судьбы вершил. Поразогнали прихвостни народ, тот слегка расступил. Уселся старейшина на трон золоченый приговор оглашать, как раз пред его очами клетка с ороками была на крюк подвешена, под неё хворост клали, чтоб поджечь потом. Притих народ, смертной казни ожидая, смотрели, кто с сожалением о том, что помочь нельзя, ведь боялись на месте ороков оказаться, кто с ненавистью и ожиданием смерти ведьмы, мучительной, а самому старейшине не терпелось увидеть, как ороки с криками по клетке метаются. Сам-то по традиции без глашатая обходился, голосом громким обладал, но, почуяв неладно себя, взмахом лишь руки поджигать приказал. Зажгли факелы вояки из свиты, да диво дивное: как будто кто-то огромный, как свечку, затушил дуновением одним, лишь свист послышался да рычание дикое, как гром среди ясного неба обрушился ящер на землюшку. Расступилися народ, кто-то даже и вовсе без оглядки сбежал, лишь смелые да головушкой с детства ударенные остались поглазеть, что дальше будет. Ловко с дракона двое спустились: мужчина с личиной зверя да девица ликом прекрасная в тёмных одеждах. Узнали многие в мужчине того Дениса горемыку, да пуще испугались, увидав взгляд его решительный, девица тоже весьма всем знакома была, Любавой учёной прозвана. Дракон мигом обернулся в деву разбойничью, поглядела она надменно с отвращением на сидящего дядьку седого, да затребовала: – Отпусти сестрицу мою, не то худо тебе будет да народцу этому поганому! Ить чо удумали, сжигать ни в чём не повинных да на страдания глазеть! – Осуждена она, ведьма богомерзкая, сдохнуть ей судьбой предначертано, – ловко скрывая беспокойство отчеканил старейшина. – И зачем тебе грязная бесполезная глупая орчица, а ещё и ведьма? – спросил он, мерзко улыбаясь в ответ, затем, снова поглядев масляно на тело разбойницы, молодое красивое, да хитро прищурившись, добавил: – Золотом, да серебром одарю тебя, жрицей царствующей сделаю, оставайся, вместе править будем. Призадумалась Сатиния, глянув сторону клетки, стоит там сестрица её названная, за прутья держится с лицом каменным, будто не живая, подле неё трое, старец один из них, с ребёнком на руках, даже малютка та смотрела сквозь прутья на всё это изуверство, не боясь, не плача притом. Кольнуло сердечко девы чешуйчатой, подивилась она невежеству такому. – Ну ведьма она, ну а что? Ну а ты-то святой? Аль убогий какой, что на смерть души невинные посылаешь, а у того лишь, что другого они рода-племени, – ухмыльнувшись, съязвила Горыновна. В попытках вразумить и позлить мужика глупого, добавила: – Всё же родня мы все друг другу на земле, ибо от одного творца детища. Ведьма-то ведьма, дитя малое чего тебе сделало-то да старик немощный? – спросила она, сплюнув, с презрением глядя. – Границу переходя, землюшку нашу святую топтали, грязные мерзкие чудища! – выпалил старейшина важно да раздражённо. Не выдержал манул такого обращения к оркам, уверено вслух высказал тут же, зубы скаля, вовсю показывая зверя, что в нём скрывается: – Да будут они почеловечнее, чем ты, да чище духом. Искали видать лучшей житушки да сюда набрели на свою беду. Даже если все твои прихвостни против нас ополчатся, защищать будем. – Верно манул говорит, – подхватила тут же Любавушка. – Испокон веков веды да ведьмы из многих помогали людям, от хвороб лечили, не дадим Ягу в обиду. Отпусти немедля ороков, олух царя небесного, да без царя в головушке плешивой. Возомнил-то чего с себя? – с возмущением огромным спросила девица. Разозлился старейшина, кулаком со всей дури стукнул о трон свой золоченый сбивая, да заорал с пеной у рта словечки грязные, что мол бесполезна драконица, как и её напарница мерзкая, что сжечь да казнить их всех нужно, кто против него слово молвит, да не тронулись с места стражи его, как вкопанные стояли да народ, что остался глазеть, что дальше будет. В то время почуяла Яга, как будто матушка пред ней покойная, слово молвит, да не слышно, лба дочери ладонью призрачной коснулась, обожгло рученьки веды, силушкой неведомой питая, плавиться каленое железо клетки в её ладонях стало, расступились прутья, ороков на волю освобождая. Молодой первым выскочил да бежать без оглядки бросился, не останавливал его никто и не осуждал. Оставшихся вела Яга за собой, увидев в небе ту саму птицу огненную, на ногах не удержавшись, пошатнулась, на коленочки упала, земли ладонями касаясь, подняло её над нею да светом окутало, в том месте, где касалась, трещинами покрылась, задрожало всё, затряслося, землюшка расступалась, собирая дань кровавую, ворогов окаянных в себя взяла. Не стало ни трона, ни старейшины, а только птица огненная всё бушевала, сжигая всё на своём пути. Крики да вопли отовсюду послышались, испугался народ огня, да делать нечего, разбежалися, как стадо без пастуха. Подхватил Владияр на руки Ягу без чувств упавшую, да побежали они с Яромиром и Алишкой с сего места, что огнём пылало. Так Горыновна, с досады оборачиваясь тушей драконьей, друзей подхватила на лету, огоньку прибавила лишь, чтоб горело да ярче. Ороков за собой поманила, бежали ороки за Горыновной следом, не думая даже про завтра и что ждёт впереди, на судьбину лишь полагаясь. Тем временем была избушоночка одна-одинёшенька, прыгала себе с пенёчка на камушек, с камушка на пенёчек, дрожала малютка, чуяла всё же, что жива хозяйка ейная, но освободиться не могла, ибо силушки не хватало. Не всё магией вершить можно, хоть Яга и колдовала здесь, но всё же позволила людям увести себя, не хотела она вреда им сердечным. Всё же витала здесь магии особой атмосфера, что отпугивала лихих, но притягивала хороших. В ту пору девушка бродила ясноокая, светлокосая, теми местами магии источники искала. Была личина на ней звериная, да походила она чем-то лёгкой походкой своей на мавку лесную, тихо вступала она ножками босыми по камушкам и травушке лесной, ночной ветерок развевал одежды её шёлковые. Увидала девушка та птичку странную, поначалу не признав ведьмину избу. Ближе лишь подойдя, подумала, что одна бедняжечка осталась. Как обычно, находила девица в последнее время утварь магическую, что от погибших оставалась, ибо охотников на ведьм и душегубов тоже много развелось. Девушка та что-то себе забирала, а что-то оставляла, маленькую избу ещё никто не оставлял... Рука сама по себе к колышку потянулась, даже ступа была не столь ей в интересе, как эта странная птичка с домиком вместо тельца. Постучала избушонке в окошечко маленькое, играючи, не успела колышек вытянуть, хрустнули веточки вдалеке, да шаги послышались, как будто большой кто-то торопится. Испугалась девица, вмиг оборотилась кошкою беленькой, да в первое попавшееся убежище прыгнула, которое ступой оказалось. Спряталась, средь вещей магических зарылась, и тут сон её сморил, да не простой.  Ко времени тому уже друзья наши в лес прибыли да, избу освободив, Ягу пытались в чувство привести, да не получалось всё, сколько ни плакала, ни причитала Горыновна, не слышала её сестрица названная. Посмотрела на друзей, глаза сами за себя говорили, склонили друзья головушки понуро. Тут Любавушка склонилась над Ягой, послушав её дыхание, промолвила, доставая какой-то бутылёк из-за рукава: – Слыхала я от людей хороших, что обессиленная ведьма век проспать может, коль воду живую не применить. Взяла я собой, что унести смогла, как и сговорились, водица живая в самый раз сгодилась с места ворога окаянного. В момент побрызгала немного личико Яги. Зашевелилась веда молодая, очи разомкнув, обняла Горыновна её, да недолго всем пришлось пробуждению радоваться, шаги послышались, крики да факелов шипение. – Походу мстить пришли, – выдал свои догадки Ден. – Уходить нам надобно, коль на месте останемся, несдобровать, – встревожено прошептал он. – Верно, токо я больше двух седоков не потяну, более не лошадь я вам педальная, дракон всё же. Тоже силушку при перелётах теряю,  – ответила Горыновна. Огляделась Яга вокруг, сделав несколько неловких шагов, с трудом в ступу залезла, взмахнув помелом поднялась, затем, спустившись над землёй в миллиметрах двух, что было сил прошипела: – По ступам, братцы, что время даром-то терять? – Яга, а ты это, сможешь летать? – спросила Горыновна, нет, не усомнившись, так, хотя бы для приличия, ведь знала, что непроста чёртовка ведь. – Ещё бы, она ведь ведьма настоящая, – ответила за Ягу Любавушка и, подмигнув мужчинам, ловко запрыгнула в ступу подле Яги. Затем добавила, глядя, как расширились глаза Дена: – Что вы смотрите-то? Не останусь я туточки, с вами полечу! – А кто бы сомневался! – ответила Горыновна, на бегу в дракона оборачиваясь да подхватывая побратима на хребет, взлетела. Орков тоже упрашивать не пришлось, последовали примеру Любавушки. Эпилог  Три дня и три ночи без устали летели они до Митинок. Приняли Митинки с объятиями распростёртыми, народ простой там был, добродушный. Оказалось, хороший друг у Дена, сам с семьёй, да гостей не обидел, в доме своём добротном разместил. Отоспались, отгуляли, вина да мёда с хозяйского стола отведав, но все же пришлося и честь знать, ибо расходились на том пока пути. Ден, как и хотел, в общем-то, остаться, нравилось ему здесь: тихо, спокойно, люди хорошие. На подмогу остались и орки, уж очень сдружился с ними манул за время отдыха совместного, понял, что не так плохи ороки, как казалось, а те и рады быть хорошими. Пообещали Яромир и Владияр со строительством новой таверенки помочь да охраной обеспечить. Алишка, как подрастет по хозяйству помогать станет в дальнейшем, так и будет. Даже название таверны будет таково: ”Манул и три орока”. Любавушка решила с подружайками лететь, уж очень ей хотелось семью свою повидать да любимого, а уж потом и решиться судьбою, как быть. Как сгороверно было в срок и прощаться друзьям пришлося. Всё краснела Яга, не могла взгляда поднять на Владияра, остановил её, когда хотела безрукавку стираную отдать, сказал ей лишь: – Как свидимся снова, так и отдашь, а пока носи на здравие. Яга лишь промолчала, увидев, как подмигнула ей Сатиния, которая всё же наставления побратиму давала. От дикого смущения спасла веду Алишка, тут же Яга на руки девочку подняла, в объятиях покружив, да обещание взяла следить тут за порядком, ибо не справятся сами мужики, да Яромира напоследок обняла да за доброе слово в трудную болезную минуту поблагодарила.   Уже в ступе любавушка доставая какие-то кульки и мешочки, из-под юбки сарафана своего заметила, сколько же утвари магической в ступе, и сколько же добавилося благодаря ей, да так, что на многие случаи жизни. Горыновна же, сидя на бортике, лишь кивнула Яге, чтоб отчаливала, ибо говорить не так-то и хотелось о чём-либо. Взмахнула веда помелом, ступу над землёй поднимая, произнесла на выдохе: – Прощевай, земля, в добрый путь! Только ветер да свист помела сопутствовал им.  И я там был да в такт посвистывал.