Воля одного приказа

Каждый приказ, каждая просьба, все слова что вылетали из уст Достоевского, каждое ловилось, отражалось в памяти ярким отпечатком, оставляя определенные эмоции радости, но совсем не такие, будто от получил он нечто желанное, не та радость жалких людишек, что получают кучу денег или какие-то другие дорогие побрякушки. Совсем не то. Совсем не интересно. Это не важно. Не важны деньги, не важно было совсем ничего, кроме благополучия дорогого человека, и даже если он просто оцарапался до крови или же прокусил кожу на пальце, это уже заставляло сердце трепетать и каплю, но уже болезненно сжиматься от волнения. Печаль? Нет, совсем нет. Ее нет, уже столько лет… И вроде их можно сосчитать по пальцам, но эти годы приятны, хотя и некоторые неприятные дефекты после лоботомии были. Например, шрам что уже был давно не виден. Даже долгая реабилитация, почти что без возможности вернуться к нормальной жизни… И ведь Иван мог остаться инвалидом, прекратить быть полезным и перестать полноценно существовать. Он стал бы грузом для Федора, чего никак не хотел. И наверняка Господь услышал его молитвы. Не важно, что не в церкви, что не со сложенными в замок руками и не склоненной головой. Он услышал мольбу что производилась денно и нощно, без прекращения. Бог услышал то, как взывали о помощи… И может это и помогло вновь стать на ноги? А может и просто удача, или же возможности организма. Но не это важно. Важно лишь то, что он вновь полноценный. Вновь может все. Хотя и не ощущает печали… Но и пусть! Это не так важно! Важно лишь… Что было сейчас. Приказ, новый, такой же важный, как и все. Но лишь странный, настораживающий. Будто смех старухи со спичкой в пропитанном парами керосина доме. Будто ничего хорошего не грозит… Будто сейчас, вот, момент и она черканёт спичку о терку на коробке и все воспламенится, будет гореть яркой огненной птицей. «Живи.» Непонятна его ни цель, не намерения. Но явно спичка уже рядом, она почти зажжена… Еще мгновение и все будет в огне. Мгновение, страх, испуганный взгляд и тело, что когда-то было живым, но холодным. Малокровным, болезненным, хрупким, трепетно оберегаемым… Сейчас оно падает, не для сна от переутомления, падает, издавая последние хриплые вдохи, когда уже ничто не поможет. Падает, без возможности вновь стоять ровно. Без возможности стоять в целом… Падает и еще некоторое время борется. Наверняка ужасные муки, определенно. Боль всегда ужасна, несмотря даже на то, что она будет последняя. Она абсолютно невыносима. Никакой радости. Никакой надежды. Никакого счастья. Будто все рухнуло разом с этим худощавым бледным телом его Господина. Будто весь мир обрушился перед глазами, а внутри не только душа рухнула на пол, а может и в самую преисподнюю, но ощущение что и внутренности покинули. Огонь горел и тут же погас. Тут же все пало. Нет больше смысла ни в чем. Не в мире, не в жизни, не в самом существе. Почему… Почему был приказ жить? Почему за ним был менее важный приказ, не лезь… Не останавливай? Почему? Ведь эсперы живы, ничего не сделать. Почему…. Почему жизнь так жестока? «Не лезь.» Теперь он… обесценен? Да? Теперь можно и подойти, не так ли? Теперь можно подойти… Хотя Гончаров подбегает, падая на колени у тела. Судорожно, так осторожно и с трепетом поднимает, видит, что он еще жив… Господин еще жив, дышит, хотя и взгляд фиолетовых глаз тусклый. Значит… Еще было нельзя? Нельзя, совсем нельзя? Значит он ослушался и сделал неправильно? Хотя, оно не имело значения. Дрожь в руках, во всем теле. Сжимая ладонь Господина в своей, скинул перчатки, желая чувствовать не ткань, а прохладу от дорогих пальцев… Любимых? Пожалуй. И хотя может это лишь преданность, но Иван бы назвал это любовь. Может это и глупо, наивно и так по-детски наивно. А может и правда любовь… Да нет, глупости. Не бывает такой любви. Хотя и кто знает…. Сейчас не до этого. Сейчас лишь непонятки в душе, сердце совсем не на месте, сжимается и болит, смотря на кровь у рта того самого, последнего дорогого ему человека. -Господин… Господин, почему… Почему… Слезы так и наворачиваются на глаза. Нет печали… Ее нет. Совсем нет. Но почему есть слезы? Лишь рефлекс, как и боль. Сейчас на самом деле были только безукоризненная пустота. Все что осталось от той печали что переносил Иван многие годы назад…. И хотя эти счастливые годы можно было пересчитать по пальцам, они были приятно долгими для него. Были… Были когда-то. Сейчас все рухнуло в пучину тьмы. -Прошу, не оставляйте меня, умоляю. Я не смогу без вас, я не справлюсь!.. Крик прерывается несмотря даже на то, что голос был, хотя и постепенно осип. Но он все еще был. «Живи…» Твердости голоса нет, можно сказать, что это лишь шевеление губ, может бред поврежденного мозга или что еще хуже. Может губы и вовсе не двигались в последних словах, может они остались где-то, но точно не вышли из глотки. -Что… Замирание сердца, ах, почему только не остановка? Было бы легче, гораздо. -Я… Слушаюсь… Твердости голоса нет, можно сказать лишь шевеление губ, может бред поврежденного мозга или еще чего хуже. Может губы не двигались в этих словах, может слова застряли где-то глубоко внутри, задавленные слезами как петлей на горле. Может, так и произошло в эти секунды, что казались вечностью, но в тоже время и мгновением. Может, так будет лучше для всех? Может, так лучше для планов Достоевского? Может, это все лишь обман?! Безумный поток мыслей, бесконечно болезненный, но абсолютно не грустный. Он выжирал все остальное, всю радость, каждый счастливый момент одаривая болью, как обливал ледяной водой на ужасном морозе. Больше не будет всех тех счастливых моментов. Не будет утреннего, дневного, вечернего чая… Не будет приказов, просьб, поручений. Все ушло с последним вздохом и приоткрытыми фиолетовыми глазами, из которых ушел весь былой блеск жизни полной болезни. Погасли как лампочки, что перегорели. Сгорели и застряли в патроне, не оставляя надежды на починку. Так и сгорела старуха в доме, пропитанном парами керосина… Заживо, в муках, но она сама виновата, сама подожгла себя и навлекла эту ужасную участь. Вина в зачинщике, да? Но никогда Иван не признает вину Достоевского. Осторожно ладонью касается век, уложив поверх глаз, скрывая их и осторожно те закрывает. Молчание, никого. Безмолвие, даже в мыслях теперь пустота. Пусть люди вокруг делают что хотят. Пусть думают, что хотят. Плевать, есть они или нет. Плевать, когда все выжрала боль. Плевать, что больше ничего не осталось. Иван несет Достоевского на руках, осторожно держа, не оставит его. Не даст увидеть людям. Не позволит. Не даст навредить. Мог упокоить и глубже под землю, куда угодно. Лишь бы не тронули жалкие вояки и все это чертово правительство. И хотя интерес к жизни угас, если это воля его господина… Он будет покорно ее исполнять.